Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Как же это ты, а? — сказал отец. — Дорогу потерял… Что будем делать?

Бежали мысли: когда это произошло? Сейчас или полчаса назад?

Исчезли последние призрачные блики света. Растаяла во мраке высокая дуга, не видно и оглобель. Даже Батареец, и тот едва угадывается.

Отец взял Батарейца за повод, повел вправо. Там должна быть дорога.

Впереди что-то замаячило. Подъехал. Оказалось, вешка. Такие вешки ставят вдоль зимников. Ставят с восточной или северной стороны.

«Значит, дорога должна быть… Где же она?» — подумал отец.

По одной-единственной вешке не определишься. Через одну вешку можно тысячу направлений провести. Найти бы еще одну — тогда другое дело.

Стоял, думал, прикидывал так и эдак, где должна быть вешка, потом привязал к вешке Батарейца.

— Постой здесь… Я дорогу поищу, — сказал он, словно Батареец понимал человеческий язык.

Отошел шагов на пятнадцать, оглянулся. Ни коня, ни саней, ни вешки. Все растворилось в бушующей метели. Повернул назад. Идет, смотрит и ничего не видит: ветер бил в лицо, слепил глаза. Наконец, наткнулся на лошадь.

«Так и пропасть недолго», — подумал отец, опустился на сани, достал кисет.

Отец некурящий, но табак всегда носил. Бывает, соберется компания, все сворачивают цигарки, дымят, не просить же: «Дайте и я закурю». «Ты же не куришь». Нет, лучше держать в кармане свой. Сейчас табачок как нельзя кстати. Нужно успокоиться, собраться с мыслями, принять решение.

Сворачивал папиросу долго. И пальцы плохо слушались, и мешали рукава, из которых выглядывали длинные космы свалявшейся шерсти, и ветер выдувал табак. Наконец, папироса зажжена. Отец затянулся, выдохнул, снова затянулся. И почудилось ему, что вместе с табачным дымком он вдохнул знакомый горьковатый дымок пшеничной соломы.

— Село где-то рядом, — сказал отец, встал, отвязал Батарейца, ласково потрепал по шее. — На тебя, Батареец, вся надежда. Выручай. Вези, куда знаешь.

Получив свободу действий, Батареец круто завернул назад, в ту сторону, откуда подъехали к вешке.

Поскрипывал снег под копытами, под коваными полозьями. Отец прислушивался, невесело думал: «По целине бредет… Почему? Неужто окончательно сбился? Не вывезет к жилью, по такой стуже до утра не продержимся… Замерзнем оба».

Сани с грохотом куда-то провалились, правый раскрылок налетел на что-то твердое. Удар был такой силы, что отец чуть не вывалился из розвальней.

Проехал еще немного, и стальные подрезы заскрежетали по камням.

«Блудим, — равнодушно подумал отец. — Ладно, блуди, может быть, куда-нибудь и выблудишь».

Отец последний раз затянулся, бросил окурок лошади под ноги. Вскинулся султанчик искр, рассыпался блестками. Одна искорка долго катилась рядом с Батарейцем, потом и она погасла.

Явственно пахнуло дымком. Из тысячи других запахов отец узнал бы его: где-то совсем рядом топили печь кизяком. Отец поднялся на колени, огляделся. Хаты! Село! Только хаты странные: все без крыш. И огоньки в окнах тоже странные: желтоватые, размазанные, и против каждой хаты желтые, размазанные квадраты на снегу.

— Куда же ты вывез меня? — вслух произнес отец. — Ничего, и за это спасибо. Теперь мы спасены.

А Батареец бежал все дальше и дальше. Свернул в переулок, во второй, перебрался через язык сугроба, подъехал к дому. Отец соскочил, ткнулся к калитке. Щеколда вроде бы знакомая… Глянул на ворота, рубленую стену лабаза…

— Домой привез… Дома мы…

Открыл ворота, завел Батарейца во двор. Вышел с фонарем дедушка.

— Ступай в хату… Коня я сам уберу, — сказал дедушка. — Я думал, что ты там останешься. Разве можно пускаться в дорогу по такой погоде?

— Так вышло, — ответил отец.

На пороге сеней остановился, спросил:

— Что это в селе все хаты без крыш? Буран пораскрывал?

— Нет… Снегом укрыло… Буран… И верхом гонит, и низом метет… Вот и не видно крыш…

— А-а…

Утром, как только прекратился буран, отец побежал на красиковскую дорогу посмотреть, почему и где сбился с дороги Батареец. Оказалось, почти возле самого села дорога сворачивает вправо, чтобы обогнуть крайние избы. Батарейцу не захотелось делать крюк, он поехал напрямик, через канаву, по бичевнику Глубокой балки.

— Чем не умница Батареец! Такому коню цены нет.

Про меня этого не скажешь. Никак не могу приспособиться класть валки так, чтобы они были друг к другу впритык. Тогда легко будет стаскивать валки в копны. А сейчас… Один здесь, другой — в полуметре от него. Попадет и от отца, и от дяди. На смех поднимут. Дядя Никифор не очень-то гораздый на разговоры, а подшутить над кем-нибудь — хлебом не корми. Шутит с подходом, сохраняя серьезное выражение на лице или прикидываясь простаком. Кто не знает дядю, не сразу догадается, что его разыгрывают.

Как-то раз в Андроновку приехали циркачи. Такие гости — редкость для наших мест. На представление шли семьями. Диво же. Пошли и мы с отцом. Первым выступил молодой парень. Жонглировал тарелками, горящими факелами, мячиками, кольцами. Жонглера сменил фокусник, фокусника — акробат, акробата — девушка-каучук. Всех удивила. Можно было подумать, что у нее нет костей. Через спину в кольцо закручивалась. Последним на сцену вышел силач Али Бурхан. Я во все глаза смотрел на него. И радовался, и волновался за Али. Тому была своя причина: он остановился у нас. Дома я приглядывался к нему. Ничего особенного. Человек и человек. Здесь же, на сцене, в ярких атласных трусах, подпоясанный широким алым кушаком, он походил на богатыря. Фигура удивительная: в плечах — широкая, а книзу — узкая. Как большой клин.

Баянист заиграл вальс. Али Бурхан закинул руки на затылок — и мускулы затанцевали. В такт музыке. Занятно было смотреть. Потом гнул железо, два молотобойца чуть не полчаса молотили по наковальне, установленной у Али на груди. А тому хоть бы что. Улыбается, покрикивает: «А ну, ударь! Побойчее, позвончее!» Наконец взялся гири поднимать. По две двухпудовые гири подцепил на концы прута, похожего на коромысло, взвалил его на шею, взял по одной в каждую руку, две, связанные ремнем, схватил зубами и со всем этим грузом встал во весь рост. И так легко, что, казалось, это не тяжеленные гири, а детские игрушки.

По окончании представления мы с отцом вернулись домой. Следом пришли дядя Никифор и еще несколько человек, живших на верхней улице. Я их не знал. Пришел и Митрофан Тарасенко, бывший староста.

Тарасенко всегда вызывал у меня странное чувство. Такой же мужик, как все, а живет не хуже нашего директора школы Ильи Ильича. Спит не на полатях, а в кровати. В праздники надевает костюм-тройку из молескина, штиблеты, плисовую кепку-пятиклинку. В жилетном карманчике —