Степные миражи - Семен Данилович Пасько

не убежать. Огонь шел стеной. Верст пять по фронту. Остановил лошадь, а она закусила удила, вперед рвется. Сладил все-таки, прикрутил вожжой голову к оглобле… Когда голова набок свернута, прямо не поедешь. Лошадь кружит, ржет, храпит, копытами землю бьет, а я сижу на обочине дороги, чиркаю спичку за спичкой. Хочу от себя пал пустить. Выгорит трава, съеду на горелое и спасусь. Спички, как назло, не загораются. Всю серу с терки содрал, огня так и не добыл. Сунул коробок в карман, вытащил кресало, кремень, трут… Крешу, а у самого душа в пятках. Затылком, спиной чую, что огонь совсем близко. С полчаса провожусь, придется через огонь спасаться. Чтоб на горелое выскочить. А лошадь глупая, кто знает, как обернется дело. Возьмет да повернет вдоль огненной стены… Пропал.

Кресанул еще разов пять, искра пала на трут… Раздул, поджег ковыль… Пал пошел от меня. Выгорело немного, я завел лошадь на горелое. Тут и пожар надвинулся. Искры летят, дым ест глаза. Солнце скрылось. Лошадь и вовсе взбесилась. Я ее за храп. Сжал так, что из ноздрей кровь выступила.

Отец умолкает: вернулся дядя Никифор с большим, вымытым в роднике пучком заварки, сует в ведро, садится на край полога.

— Ну что, обедать будем? — спрашивает он.

— Давайте, — говорит отец.

— Дальше-то что, дальше? — поворачиваюсь я к отцу.

— Да что… Огонь прошел, я подождал, пока дым рассеялся, пока пал через дорогу перебрался, и домой поехал. Приехал, рассказал, в какую беду попал, потом вытащил коробок и со зла ахнул об стол… Спички вспыхнули. Ударились головка о головку и загорелись. Вот потому-то и нельзя оставлять спички без присмотра. Наш бороздинный вол любит торбы обшаривать… Не углядишь, все перемусолит… Хлеб, соль съест, сало пожует… Наступит случайно на коробок, спички случайно загорятся, и — лихо.

— Особенно если спички шведские, головки советские… Пять минут вонь, а потом огонь, — говорит дядя.

— Плохие сейчас спички. Да переживем. Не такое было, — сухо возражает отец. — Говорят, в Кокчетаве, Петропавловске сахар навалом… Красный товар не только у спекулянтов… В кооперативах есть. И сюда все дойдет. Спички тоже. Кстати, те спички были не советскими, а николашкиными…

— Ты уж и всерьез… Я пошутил…

— Понимаю… Только спички николашкины… Не имей я тогда кресала, не знаю, чем бы все кончилось. Степь коварная. Не смотри, что она каждый час разная. Обращаться с ней надо с опаской. Под Марьяновкой казахи как-то осенью траву подожгли. Чтоб по весне чище была. Пал захватил в степи четырех мужиков. Трое проскочили, а у четвертого лошади вдоль огневого вала махнули. Ему бы бросить, самому спасаться… Лошадей пожалел… Обгорел страшно. Два дня промучился и помер.

— Ты так настращаешь хлопца, что во сне кидаться будет.

— Ты же не кидаешься… Тебе дедушка не такие страхи рассказывал… Вон какой вымахал… У Али Бурхана и сейчас, наверное, бока болят… Ты его так сжал своими лапищами, что тот побагровел…

II

И снова работа. Обед длился совсем недолго. Батареец не успел даже как следует попастись. Пришлось полмеры овса дать. Чтобы выдержал до заката солнца.

Три дня будем работать от первых проблесков зари дотемна. Лето сухое. Росы не выпадают.

В салпэкском ауле приближаются празднества — курбан-байрам. Слышать про курбан-байрам слышал, а видеть, что это такое, как его празднуют, не приходилось. Поедем в аул на целый день. Папа и дядя решили за оставшиеся до курбан-байрама дни сделать зайву — скосить, сгрести, скопнить столько, сколько мы заготовили бы за четыре дня. Одним словом, в три дня сделать работу за четыре.

Не легко достанется эта зайва. Болят руки, спина. Идет рычаг вперед — склоняешься за ним, отходит назад — распрямляешься. Как заведенный. Голова тоже как не своя. Гудит. От зноя, блеска подков и громадных грабельных колес. Отцу так и не сказал, чтобы снял подковы. Заслушался про степные пожары, про того мужика, что обгорел в степи.

В ушах звон. Кажется, где-то поблизости без передышки колотят цепами. Тук-тук! Тук-тук!

Ничего. Выдержу. Три дня — не вечность. Опасаюсь за Батарейца. Вдруг сдаст? За волов можно не беспокоиться. Сейчас впряжены в сенокосилку быки дяди Никифора. Молодые еще, по пятой весне, а ходят в ярме хорошо. Утром наших запрягут. После обеда снова дяди Никифоровых. Волы не выбьются из сил. Что касается отца и дяди, то им не привыкать сутками работать без отдыха. Дядя двужильный, а отец… Ему и вовсе легко. Сидит на сенокосилке, на полотно посматривает. Чтоб не наскочила коса на кочку или камень.

Круг за кругом обхожу загонку. К закату солнца закончу грести здесь, перееду на другую. Там достанется. Трава густая, ряды валков пойдут часто. Накла́няюсь досыта.

В небе плавают белые громады облаков. Время от времени они закрывают солнце, сразу же становится прохладнее. А дохнет ветер с той стороны, где бежит Шарык, и совсем свежо.

Степь! Ничто не сравнится с ней по красоте. То она лежит, будто сонная, то вдруг оживает. Катятся ковыльные волны, парят в синеве беркуты, с пронзительным криком носятся чеглоки и пустельги, до смерти пугая тушканчиков, или, как их называет отец, земляных зайчиков. Любопытный зверек. Задние ноги длинные, передние — коротышки, а хвост вроде кнута, с длинной плоской кисточкой на конце. Собака ни за что не догонит тушканчика. Убегая, тушканчик мотает хвостом из стороны в сторону, собака мечется, а схватить хвост не может. Потом бросает погоню, долго стоит и смотрит вслед зайчику…

Интересно, где мой кобчик, мой Дружок? Наверное, рад, что выпустил на свободу. Странно только, почему они не приручаются? Откуда отец и дядя узнали, что кобчик не поддается дрессировке? А чеглок? Красивая птица. Еще красивее сапсан. Но сапсана не поймаешь. Осторожен, живет вдали от людных мест.

Опять ручка свистнула по плечу. Что же это такое? Видно, когда работаешь на граблях, думать не полагается. Нужно быть машиной. Как грабли. Гребут и гребут. А ты кланяйся, кланяйся и еще раз кланяйся. Обалдеть можно.

Смотрю в степь. Каждый час она действительно разная. Только что была серебристой, а теперь появились сизые оттенки. Их сменят жирные фиолетовые тона. К вечеру степь станет лиловой.

На перевале замаячила фигура. Человек! Живая душа в степи! Я был так удивлен, что забыл нажать на педаль. Пришлось тугой, скатавшийся валок сена тащить до следующего ряда.

«Кто бы это мог быть? — гадаю я. — Правда, дорога ведет на Ишим, но… пешком?»

В походке, в том, как человек выбрасывал перед собой посох, было что-то неуловимо знакомое… Да