Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Как же вы поспорили с Родионом? С условием каким или так?

— Эге! Я заганул ему условье… Если, значит, есть ноги, он меня по уху вдарит, если нет — я его.

И дядя, и отец, а глядя на них, и я прямо ложимся от смеха.

— Ну чего ржете?

— Вы ж не дотянетесь до уха… Родион-то, как колокольня!

— На табуретку посажу…

— И не поверит он вам…

— А свидетели? Внук, вы… Я вдарю его. Не отвертится. Проспорил — отвечай. Не поверит — поведу в степь, убьем гадюку, пусть сам смотрит…

Сумерки в степи стоят долго. Но суп с перепелками сварился, когда уже было темно. Ужинаем при свете костра, в дыму. Чтоб комары не лезли в глаза, не падали в миски.

Отец наливает в свою миску супу, ставит перед дедушкой, подает и ложку. Дедушка вертит ложку перед глазами, говорит:

— Не моя… Миска тоже не моя… Ты, Данилушко, в мою налей. И ложку мою дай… Я чужой ложкой да еще с чужой миски… Сколько ни ем, а все одно голодный.

— Где же я возьму вашу ложку и миску?

— В котомке. Кинь-ка ее мне.

Отец подает дедушке котомку. Дедушка развязывает ее, достает миску и ложку.

— Собственный струмент… Ложка у меня знатная. Годов двадцать ездила со мной в степь. В Кустанае купил, когда за арбузами ездил. В девятьсот седьмом…

Отец разливает суп в миски, ставит на полог, я бегу за жбанчиком с пескариками…

— Пескари? — удивляется дедушка. — Господами живете… Вам бы еще сахару. Чтоб сладкий чай пить… Ну, скоро будет. Слюсарь послал подводы в Кокчетав… Я наказал невесткам… Не проворонят.

— Когда подводы уехали?

— Вчера. Через недельку вернутся. Поехали Гуц, Грицай, Бабин. Лошади у них шустрые. Ба! Из памяти вышибло. Домой воротился Прохор…

— Какой Прохор?

— Тот… Что с колчаками поймали… Когда школа сгорела. Прохор Стукало. В сельсовет к Слюсарю ходил… Народ как раз там собрался. Прохор прощения у всех просил. Мол, извиняйте, люди добрые, невиноватый я… В расстреле односельчан не участвовал… И вообще нигде в расстреле не участвовал. Был коноводом. Поэтому советская власть простила, скостку отсидки дала… Если простите, останусь в селе… Никогда ничем — ни я, ни дети мои — перед обчеством не провинимся. Силом в колчаки взяли. Уйти — никаких возможностев. Грозили: кто уйдет — семью в распыл. Вот и мыкался с Галкиным. Слюсарь, значит, к народу… Решайте! А что решать? Тут как раз и явись Терентий…

— Который? Терентиев в селе три.

— Сын Василия Пастуха. Что убил Галкин. Тогда же… Когда школа сгорела. Так Тереха и разговаривать не захотел. «За мое сиротство — нет моего прощения»… И все. Так и ушел Прохор…

— Так вы, тату, потому и пришли сюда? Чтоб новость рассказать? — спрашивает дядя Никифор.

— Догадливый какой… Все будешь знать — скоро состаришься, — парирует дедушка.

Дядя Никифор и мой отец только улыбнулись. А дедушка продолжал:

— Может, мне со степью с глазу на глаз побыть захотелось, стенового кулеша поесть? Года мои какие? Скоро помирать. А там степов нет. Четыре аршина в длину да два в ширину… Вот и вся степь. А ты «новость рассказать».

— Здравствуйте! — возмущается отец. — Начали за здравие, а кончили за упокой.

— Такая она, жизнь-то. А может, я к Хакимке в гости собрался? А еще интересно, есть у змеюки ноги или нет, — дедушка смотрит на своих сыновей, на меня, миролюбиво улыбается. — Ладно вам… Это я так… С устатку. Долго шел, три раза отдыхал, на себя, на годы рассердился. Забудем, что я тут наговорил.

Тихо плывет ночь, мерцает костерок, в кустах шумно вздыхают волы.

Дедушка говорит:

— Видел я Прохора… Спрашивал, как думает дальше жить. Говорит, буду ждать сельской сходки, и у всего народа прощения попрошу. Не простят, на людей не будет держать обиды… Я думаю, можно бы простить. Силом, обманом взяли в колчаки… И отсидел свое. Тюрьма — дом большой, каменный, красивый, а никто ей не рад.

— Если бы от меня зависело, — говорит дядя, — я бы простил.

— От каждого зависит. Соберутся люди, ты встань и скажи, что думаешь… Трое детей у Прохора-то. Они чем виноваты? Не о себе думать надо, а о тех, кто после нас будет…

— А те сироты, отцы которых расстреляны Галкиным… Они чем виноваты? — спрашивает отец.

— И те не виноваты, и те страдальцы…

— Пусть живет, а целоваться я с ним не буду. Мог сбежать, взять семью и скрыться… Люди помогли бы.

— Так оно, — соглашается дедушка. — Но человек же.

— Человек-то человек, а с изъяном… Нечего невинно пострадавшим прикидываться.

— Простили же вы Романа… За брата.

— Простили потому, что Роман ни при чем. Мало ли что мог натворить брат. Роман на наших глазах жил, и всем известно, за кого он шел и против кого.

Дедушка шевелит палкой угли в костре, печально вздыхает:

— Так оно, а жалко Прохора. Без людского прощения — не жизнь. Мука одна.

— Тату! Что вы заладили: жалко, жалко… И как это вы себе представляете? Соберемся на сходку, выслушаем его просьбу, а потом подумаем и скажем: прощаем тебе! Думаете, от этого люди перестанут косо смотреть на Прохора? На блины станут звать? Вернулся, пусть сеет, растит детей… Только таких, чтоб в колчаки не ходили.

— Сурьезный ты мужик, Данило, — говорит дедушка. — Не пойму только, почему вы не приструните Тарасенка Митрофана? Прохор в колчаках был, а этот сейчас хуже колчаков.

— Всему свое время.

— Ладно, — машет рукой дедушка. — Заговорил ты меня… Хочу спать.

— Сейчас постелим, — говорит отец. — Дома-то как?

— Все хорошо. Курица… чубатая… объявилась. Выхожу во двор, смотрю, а она у амбара гребется. Вокруг ее цыплятки. Махонькие, все какие-то пестренькие. Девять штук. Где-то нанесла яиц и высидела. К твоей жене, Никиш, заходил. Тоже все хорошо. Картошку окучила, посконь выбрала.

За сеном пошли втроем. Принесли столько, что хватило бы на постели для четверых. Мы же соорудили одну. Дедушке. Поверх сена расстелили попонку. Дедушка лег. Дядя Никифор укрыл его серяком. Чтоб не простудился. Ночи в степи прохладные даже в жаркие летние месяцы.

— Не замерзну, привычный, — говорит дедушка и закрывает глаза. Через минуту он уже спит.

Начали укладываться и мы. Дядя и отец в палатке, я на своем любимом месте — на дрожках. Мягко, удобно.

В палатке дядя и отец продолжают беседу.

— Ну, что ты скажешь? — спрашивает отец дядю Никифора.

— Что я скажу? В детство впадает наш батя. Правду говорится: что малое, что старое…

— Это напрасно…

— Чего же напрасно?