Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Почему три дня раньше не сказали мне, что будет байга? Я подготовился бы.

— Нельзя. Ты три дня думай, волновайся. Перегорел весь. Кому нужен байгун перегорелый?

Я улыбаюсь.

«Вот же терпеливые какие! Три дня тайну хранили!»

V

К месту старта едем беспорядочной толпой. Несколько человек ускакали вперед. Пыль, поднятая копытами лошадей, вскоре скрыла их из вида.

Я еду последним. Лепешка не потребовалась. Кобылица не просила повода, бежала легкой пружинистой рысцой. Иногда переходила на иноходь. Кобылица словно любовалась собой. Я подумал: «Не так легко выиграть на ней скачку, какая-то спокойная она…»

Поддаю кобылице пятками под бока. Кобылица поднимает уши, рванулась вперед. Я сдерживаю ее, легонько похлопываю по холке, успокаивая.

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Хорошо! Послушная лошадь. Это уже что-то…

Миновали курган Сагат-ата. Люди говорят, что здесь похоронен дальний предок нынешнего бая Салпэка. Похоронен вместе с табуном лошадей. Может быть, это и правда. Курган высокий.

На вершине кургана врыт большой белый столб. Метка землемеров. Они ставят свои знаки на всех возвышенностях, а для чего — никто толком не знает. Одни говорят, что это границы гавриловской коммуны, другие утверждают — здесь пройдет шоссейная дорога.

В коммуну можно поверить. Она уже есть. Трактор получили. А дорога? Каменная, из Кокчетава в Тургайск? Почти двести километров! Всех камней на Ишиме не хватит.

До старта километра полтора. Там уже собралось больше половины участников скачки. Пригибаюсь к холке. Кобылица с места берет в карьер, стрелой проносится мимо последних всадников, мчится дальше.

У самого старта осаживаю. Кобылица послушно сбавляет ход. Правлю к вешке. Правее меня никто не поместится: помешает вешка.

Старый казах-распорядитель что-то кричит тем, что еще в полукилометре, машет рукой. Жест вполне выразителен: не тяните, быстрее едьте сюда. Те не обращают никакого внимания.

— Шайтаны! — ругается распорядитель.

Моя кобылица прядет ушами, гоняет во рту удила, нетерпеливо мотает головой. Казалось, она хочет сказать: чего стоим? Байга так байга!

Достаю лепешку, отламываю кусочек, даю кобылице. Она долго перекатывает его во рту, косит на меня глаз.

«За лепешку спасибо, — чуть не говорит ее взгляд, — а удила не вынул… Как же я разжую гостинец?»

Рядом со мной пристраивается молодой казах. Лицо побито оспой. Заметив, что я разглядываю и его, и скакуна его, он криво, а скорее загадочно ухмыляется. От этой ухмылки у меня по коже пробегает мороз.

«Не зря пристроился рядом, видно, замышляет что-то недоброе, — думаю я. — Что? Уметь бы читать чужие мысли! Хотя, думает же он по-казахски, а я знаю всего несколько слов. Су — вода, топрах — земля, арзан — дешево, коп — много, ат — лошадь, ата — отец. С таким запасом ничего не поймешь, даже если бы научился разгадывать чужие мысли».

Снова окидываю взглядом соседа. Тот, склонившись к другому всаднику, что-то нашептывает на ухо. Потом оба внимательно осматривают мою кобылицу.

«Что они могут сделать? — с тревогой думаю я. — Возьмут в коробочку и не позволят вырваться вперед? Так это же нечестно!»

Чтобы успокоиться, снова начинаю перебирать казахские слова. Мал — скот, дала — степь, кайда — куда, бас — голова. На этом мои познания чужого языка закончились. Очень мало.

Наконец, все участники байги в сборе. Казах-распорядитель выстраивает всех в ряд, отходит за вешку, вытаскивает из кармана платок, поднимает его над головой.

— Байга! — командует он и опускает платок.

Скачка началась. Моя кобылица словно взбесилась. Рвет поводья. Норовит подняться в галоп. Сдерживая, я поглядываю направо: не врезаться бы в гущу всадников. Там застрянешь. Все-таки справился.

За мной рысят те двое, что загадочно шептались на старте. У обоих озорное выражение. А может быть, мне только так кажется?

Тяну левый повод на себя. Кобылица сворачивает в сторону, в открытую степь. Мои преследователи делают то же самое.

«Что им нужно?» — возмущаюсь я, взмахиваю камчой. Кобылица поднимается в галоп.

Навстречу бежит степь, в ушах свистит ветер, мелькают пришарыкские заросли.

Оглядываюсь. Те двое не отстают.

Опять перевожу лошадь на рысь. Они следуют моему примеру. Снова даю волю кобылице. Мои «дружки» идут наметом.

Мне это не нравится. Неспроста все это. Неприятно засосало под ложечкой.

— Как же оторваться от них? — вслух думаю я.

Пытаюсь мысленно представить весь путь. Шестнадцать верст… До кургана Сагат-ата пять… Останется одиннадцать. Верст шесть придется ехать с оглядкой, сохраняя силы лошади на конец. А за шесть верст эти двое могут сделать все. Постараюсь не подпускать их к себе. Пусть скачут сзади.

Проскакав с полкилометра, снова еду спорой рысью. Даже сквозь седло чувствую, что кобылица дрожит от азарта и возбуждения. Дай волю — обошла бы всех. Но надо беречь силы на последний отрезок. Там все решится.

За плечами звонкий топот. Это те двое настигают меня. Взмахиваю камчой. Кобылица пускается во весь дух.

Оглядываюсь. Вижу испуганные лица моих преследователей.

«Ага! — торжествую я. — Не нравится рывками байгу играть. Я вас вымотаю».

Прошли курган Сагат-ата. Вдалеке маячат юрты. Среди них и снежно-белая — Салпэка. Темнеют человеческие фигурки. На скалах Шарыка тоже фигурки. Красные, желтые, белые. Это казашата забрались туда, чтобы наблюдать за байгой от старта до юрт.

Припадаю к седлу, из-под руки смотрю назад. Преследователи в полусотне метров. Шапки сдвинуты на самые глаза. Тот, рябой, грозит мне кулаком. В ответ я машу рукой.

Кобылица идет ходкой рысью. Я не гоню ее. Поднимается в галоп легко, голова гонки — рукой подать, преследователи приотстали — бояться нечего. Пришло спокойствие.

В гуще гонщиков, что рысят дорогой, тоже идет борьба. Острая, изнурительная. То один всадник пустит лошадь вскачь, то другой. Вожаки все время меняются. Каждому хочется быть первым. Глотать пыль — мало удовольствия. И все мечтают только о победе. И не потому, что счастливца ждет приз, а потому, что лестно, почетно, все будут поздравлять с успехом, жать руку, обнимать.

Прикидываю: сколько еще осталось до юрт? Пять верст или больше? Определить расстояние трудно. Скрадывает трава. Здесь, в Шарыкской долине, она ярко-зеленая. Не то что в Салпэкской степи. Хотя и там можно безошибочно определить расстояние лишь рано утром. Днем дальние предметы кажутся близкими, а близкие отодвигаются на добрый десяток километров.

Сагат-ата совсем далеко. Столба, врытого на самой вершине, не видно.

Со скал Шарыка доносятся голоса казашат. Что орут — не пойму. Кажется хором кричат: «Байга, байга, байга!»

У юрты Салпэка тоже что-то орут. Внимательно всматриваюсь в фигурки. Где дедушка, отец, дядя? Как найти Хакима? Может быть, жестом подскажет: можно ли начинать настоящую гонку. До