Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Что ж, раз нет Хакима, без него обойдусь. По-моему, пора. Начну подтягиваться к голове. А там — у чьей лошади резвее ноги, лучше дыхание.

Но я, видно, опоздал. Все пустились вскачь. Курится пыль, стелется по степи дробный стук копыт, конский храп. И визг всадников. Подбадривают скакунов.

Странно колотится сердце. Прожил на свете почти одиннадцать лет, а никогда не чувствовал, что оно у меня есть. Вернее, знал, что оно есть, знал, что если долго бежишь и в груди накопляется много воздуху, то оно стучит сильно, кажется готово разорваться, но чтобы напомнило о себе в ту минуту, когда ты сидишь в седле, ничем не утомил себя, — этого я не ожидал. Мной овладевает равнодушие ко всему, что творится вокруг. Перестаю следить за преследователями и за головной группой. Они ускакали сажен на сорок.

Платками, малахаями, тюбетейками машут казашата со скал Шарыка. А у юрт? Никакого движения.

«Что же это я?»

Привстаю на стременах, изо всей силы опускаю камчу на круп кобылицы. И еще раз, и еще.

— Пошла, давай, Серая птичка! — шепчу я.

Кобылица стелется над землей. Она даже ростом ниже стала. Кажется, если опустить руку — пальцы коснутся травы.

Равняюсь с группой из шести всадников. Они медленно, будто нехотя, исчезают из поля зрения. Значит, я обошел их. Теперь достать пятерку, цепочкой скачущую впереди.

— Милая Серая птичка!.. Давай! — в исступлении шепчу я.

Обхожу одного, второго, третьего… Да чего же медленно тянется время и до чего же быстро приближается юрта! Различаю лица зрителей. Они еще без глаз и ушей, просто розовые пятна, но…

Гляжу на переднего скакуна. Рыжий жеребец. Бежит мощно. Развевается на ветру хвост, мелькают копыта, над крупом скакуна то и дело взвивается плеть.

У меня тоже есть плеть. Хлестну кобылицу камчой еще раз. Пусть не взыщет. Байга. И три барана приз. А для кобылицы — слава на всю степь. Любитель конных скачек не пожалеет двести рублей.

Плеть не помогает. Кобылица идет в одном и том же темпе.

«Неужто не обгоню?» От обиды и страха перед поражением противно ноет под ложечкой.

«Будь что будет! Вторым приду — тоже неплохо. Пусть Хаким обоих баранов берет», — думаю я.

Краешком глаза смотрю на рыжего скакуна. На губах клочья пены. Встречная воздушная струя срывает хлопья, кидает на грудь коню. Вся грудь в белых пятнах. Белые пятна и на уздечке, и на чепане седока. Будто серебряные бляхи.

«Ага! Грудь… Значит, я обгоняю и его! — вспыхивает в голове. — Пошла! Серушка, пошла! Наддай! Совсем немножко осталось!»

От напряжения из глаз текут слезы. Чувствую на губах солоноватый привкус. Юрту, вешку, людей застлал туман.

До юрты считанная сотня метров. С ужасом замечаю, что скачу не в створ между вешкой и юртой, а левее белоснежной юрты Салпэка. Все пропало.

Там, у юрты, все в волнении. Что-то кричат, размахивают руками, малахаями и тюбетейками.

Понимаю, надо повернуть лошадь вправо, но… кобылица скачет из последних сил. И ее знаменитые четыре «сапа» не помогли. И она устала, и у нее на губах появились первые хлопья пены. Стоит потянуть повод, кобылица сбавит скорость, а то от неожиданности и совсем остановится.

Припадаю к шее, протягиваю руку, легонько похлопываю кобылицу по левой щеке. Чтоб взяла чуть вправо от юрты Салпэка. Надо было свернуть хоть самую малость.

— Ну же, Серая, ну же… Сдай к дороге… — шепчу я в самое ухо лошади.

И «кобулица-ветер», умная, быстроногая птица, поняла меня! Она пошла тем же наметом туда, куда нужно.

У юрты толпа шарахается во все стороны. Скакал я прямо на людей. Мог задавить кого-нибудь.

Проскакав мимо юрты, натягиваю поводья.

— Ш-ш-ш!.. Ш-ш-ш!.. Тпру!

Подбегает Хаким, весь сияющий от счастья и восторга. Когда он улыбается, от глаз остаются одни щелочки, теперь же глаза у него большие, круглые. Даже раскосость от радости исчезла.

— Маладец! Я тебе говорил… Ветер! — говорит он, стаскивает меня с седла, берет кобылицу под уздцы, ведет в степь. Чтоб отдышалась на ходу, успокоилась. Не сделаешь проводки — у лошади может сердце разорваться от быстрой смены режима.

И дедушка в восторге. Гудит в самое ухо:

— Ну, уважил ты меня, Сережа, вот как разуважил! Не зря я двадцать верст по солнцепеку тащился, три раза отдыхал. А?

— За таким дивом и за сто верст можно сходить, — говорит дядя Никифор. — Лошадка — огонь!

Немножко обидно стало. Конечно, кобылица — ветер, птица, пусть даже огонь, что правда, то правда, но и я же что-то стою. Не лошадка же соображала, как уйти от преследователей, как свернуть вправо, чтобы не проскакать мимо створа!

Ну да ладно. Все взволнованы, все переживают. А может быть, так и надо? Своему своего неудобно же хвалить.

VI

Вот тебе и курбан-байрам. Все вышло не так, как предполагал я. Договаривались, что будем пить кумыс, есть махай, смотреть скачки и борьбу. Оказалось, празднество растягивается на три дня. Сегодня была байга, завтра — борьба, махан же арваны будут есть только после полудня. Таков обряд, таковы обычаи. Нам ждать некогда. Надо и рыбы половить, и на табор к вечеру поспеть. Пошли к Хакиму, выпили по две пиалы кумыса, поговорили о том, что лето стоит сухое, что хлеб уродит малый, цена мешка пшеницы поднимется к весне до восьми рублей, а то и до червонца, зато скот к осени совсем дешевым станет. Я не могу понять этой закономерности. Расспрашивать не хотелось. Пил кумыс, слушал беседу — ровную и неторопливую — и думал: почему о байге, о моей победе никто ни разу словом не обмолвился? Правда, когда шли к юрте, Хаким сказал еще раз «маладец», дедушка повторил свое «разуважил» и все!

И приза никто не вручал. Это сделают в последний день праздничных торжеств. После того, как выявятся победители по борьбе. Там тоже будут призы. Один баран для взрослых, один для юношей и один для пацанов.

Ну и пусть. Все равно обижаться не стану. Я не маленький, чтобы ждать похвал. Да и какие мои заслуги? Дядя Никифор ясно же сказал: кобылица — огонь!

Запрягаем Батарейца, усаживаемся в дрожки, едем к броду. Хаким идет рядом с бричкой, держась за грядушку.

На берегу Шарыка, почти у самой переправы, горели костры, над ними висели пятиведерные котлы. В них варилось мясо верблюда арвана. Запах такой, что у меня слюнки потекли. Мясо-то мы летом редко видим. Барана не зарежешь: за один раз не съешь,