Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Спускаемся к Шарыку. Вода светлая, прозрачная, дно каменистое, выложенное голубоватой и красной галькой. Перебираемся на другой берег без приключений, хотя на середине вода доходила Батарейцу до брюха. Даже страшновато стало. Вдруг дальше глубина, зальет дрожки, тогда что? Дедушка же не умеет плавать.

Конь сворачивает вправо, трусит туда, где стоит зимовка и кибитка Хакима. Или отец предупредил Хакима, что приедем, или каждый праздник обязательно наведывался сюда, но Хаким уже ожидал нас. Стоит в дверях юрты и широко улыбается.

— Сюды, сюды… Бой, бой! Аксакал Андрон! — Хамим подает руку дедушке.

— Ну и прокурат ты, Хаким, — говорит дедушка. — Никак не упомнишь, что зовут меня Иваном. Если хочешь по батюшке величать, так уж Андронычем кличь.

— Андруныш, Андруныш, — кивает головой Хаким. — Сапсем трудное имя. Здравствуй, Данила, здравствуй, Никифор, здравствуй, батыр.

«Батыр» — обращение ко мне. Батыр, значит, богатырь. Я понимаю, что это шутка, но в этой шутке не было насмешки.

— Заходите юрта… Пожалста! Заходи и ты, батыр.

Немножко удивительно было. Чего он такой внимательный ко мне? Чтоб отцу сделать приятное? Или дедушке? Так я не лошадь, чтоб меня обхаживать. Как это говорится в пословице? Хочешь угодить гостю, накорми его коня. Лучше поласковей обойдись с дедушкой. Он стар, обидчив.

Юрта у Хакима большая. Лето стоит сухое, верх не закрыт, поэтому внутри светло. Одна половина круглой площадки застелена кошмами, на второй — зеленеет травка. Травка побрызгана водой. Прохладно, свежо. После степного зноя, палящего степного солнца юрта кажется мне раем. Немножко позавидовал казахам. Умные, знают, как жить в степи. Зимуют в землянках, летом же перебираются в кибитки. Это те, что перешли на оседлый образ жизни. А кочующие вообще покидают аулы и все лето передвигаются по джейляу. Иногда за сотни верст от своих зимних жилищ.

Хаким снимает калоши и в масях — мягких кожаных сапожках без каблуков — проходит на кошмы, садится, подогнув под себя ноги. По правую руку от Хакима садится дедушка, предварительно оставив у дверей свои старые, неизносимые опорки. Отец и дядя Никифор не стали снимать сапог, поэтому они усаживаются с краю кошмы. У меня не было желания садиться на кошму. Хотелось сбегать к юрте Салпэка. Посмотреть, какой он, этот богач, как убрана его юрта. И стеснялся. Принято ли у казахов пускать детей во взрослую компанию? Помнится, в последний наш приезд к Хакиму меня кормили отдельно, вместе с двумя девочками — дочерями Аннушки и Хакима. Смешливые такие. Дошла очередь шурпу есть. А ложек не подали. Я не знаю, что делать. Не лакать же мне? Оказалось, шурпу пьют из пиалы, как чай.

— Чего стоишь? — обращается ко мне Хаким. — Иди сюда, садись рядом. Сапсем большой стал… Маладец. Расти больше.

Я сажусь, смотрю на отца, дядю, Хакима с дедушкой. У всех строгое, сосредоточенное выражение. Как будто им предстояло решить важный для всех вопрос, а не кумыс пить. Молчали целую вечность. Скучно стало. Наконец, Хаким поворачивается ко мне, спрашивает.

— Любишь на лошади кататься?

— Катаюсь. Батареец смирный, ни разу не сбрасывал меня.

— Смирный — жаман. Плохо. Надо хороший конь. Чтоб как ветер.

— Зачем нам ветер? Нам пахать, сено грести… Этот как раз подходит. Умный. Все понимает. Только не скажет.

— Да, да… Умный, все понимай… — кивает Хаким, кличет: — Аннушка!

Из-за занавески показывается сухонькая, маленькая женщина, бесшумно проходит по кошме, ставит перед Хакимом медный тазик и высокий, сверкающий чайник, подает полотенце. Хаким моет над тазиком руки, вытирает досуха, передает полотенце дедушке, подвинув к нему и тазик с чайником. Дедушка тоже моет руки, передает все отцу, тот — Никифору. Теперь чайник и тазик стоят передо мной. Что ж, помою и я, хотя утром чуть ли не ведро выплескал на себя. Но в гостях своих порядков заводить не будешь.

Мыть руки из чайника нужно со сноровкой. Налил воды в левую ладонь, пока ставил чайник на кошму, вода вытекла. Налил еще раз — то же самое. Подошла Аннушка, молча взяла чайник, слила.

— Спасибо.

Аннушка кивнула, улыбнулась доброй, понимающей улыбкой, ушла за свою пеструю, ситцевую занавеску, принесла бурдюк, пять белых фарфоровых пиал. Хаким осторожно взболтнул, наполнил пиалы, подал каждому в руки. Кумыс был холодным, кисловато-терпким, но приятным на вкус. Я с удовольствием осушил чашу до дна. Выпил и отец, отдал пиалу Хакиму, вытер губы, сказал:

— Время идет… Не опоздать бы.

— Да, да, — соглашается Хаким.

Все почему-то посмотрели на меня. Будто я виноват, что они куда-то могут опоздать! Хаким невозмутимо продолжает:

— Да, да… Салпэк на курбан-байрам аулу большой подарок сделал… Шесть голова баран.

— Взрослых баранов? — вскидывается дедушка.

— Хороший баран. Жирный… Будем байга[5] делать. Кто первым прискачет — тому три барана, кто следующий — два, третий одного получит.

— Не мог еще с пяток пожертвовать для котла, — недовольно бормочет дедушка.

— Дал он, дал… Верблюда. Уже зарезали. Хороший верблюд. Арвана[6]. Махан шибко сладкий.

— Ну, если верблюда, да еще арвану… Тогда ладно. Помнит, значит, что здесь на свет появился…

— Лучше, если бы он забыл…

— Что так?

— Нехороший стал Салпэк… Каждый день молись, проси аллаха, чтоб агличан пришел… Зачем мне агличан? Я боись агличан… Я знал Колчак, знал царский слуга… Все они не любили казаха, обмани, за люди не считай. Нет надо агличан, нет надо афганцы… Я хочу так живи, из сабетской власть.

— Пусть хоть лоб разобьет… Ничего не поможет, Хаким, — говорит решительно отец. — Уж если мы выстояли в гражданскую, то теперь нам никто не страшен.

— Ваши Митропан тоже нехороший человек. Три дня сиди юрта Салпэка и все шу-шу-шу… Зачем шу-шу-шу? Я понимай Салпэка. Он боись за свой баран, не люби сабетский власть. Я люби. Весной я ходил волость… Шибко большой начальник встречал. Умный слово сказал он мне. Зачем ты, Хаким, кочуешь? Бери деньги, строй дом… Моя Аннушка согласен, я согласен… Салпэк не хоти. Ему степь нужен. Баранов много, лошадь много.

— Так вот зачем колесит по аулам Митрофан! — говорит дядя Никифор. — Шкура! Людей мутит.

— Еще какая шкура, — соглашается отец. — Ничего, Хаким. Справимся. Ни у Салпэка, ни у Митрофана ничего не выйдет… Ты не веришь им, я не верю, другой и третий не поверит… Хитры, вероломны. Я думаю, что и баранов, и верблюда Салпэк пожертвовал не случайно.

— Моя тоже так думай.

— Тогда, может быть, и в байге не будем участвовать?

— Надо. Я не для Салпэка лошадь купил… Весь аул на скалы Шарыка пойдет… Чтоб хорошо видеть скачку. Для них будем