Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Папа! Дядя! — кричу я. — Дедушка идет!

Разве они услышат, если там сенокосилка стрекочет, как миллион кузнечиков. Ладно, пусть косят. Заметят сами. То-то удивятся! Ведь дедушка уже года три в степи не бывал. Старый. Кожа на руках, как отслужившая свой век овчина. Глаза выцветшие, волосы редкие, мягкие, как у грудного младенца.

— Здравствуйте, дедушка! — говорю я, когда дедушка подошел к косилке.

— Здравствуй, внук! Как ты тут?

— Ничего.

— И то… Комары-то… Всего искусали… Красный, как вареный рак… И кровь на губе…

— Жарко.

— Я не говорю, что холодно. Дай я погребу. Давно не сидел на граблях. Соскучился.

Послушно уступаю место. Дедушка взбирается на сиденье, трижды крестится:

— Гос… слави!

Дедушка всегда глотает либо окончания, либо начало слов. Читает он «Отче наш», то у него получается — «си… си… я… я… я». Это надо понимать так: «иже еси на небеси, да будет воля твоя». Я знаю, что он сказал сейчас «господи, благослови!»

Нашего старика нелегко понять. Когда наш поп Илья Ильич отказался от сана и церковь закрыли, дедушка был недоволен. «Это что же! Помрешь, похоронят без причастия?» А когда узнал, что в Красикове каждое воскресенье детей водят на молитву, возмутился: «Куда ж Советы смотрят? Мы — старые… Ладно уж… Зачем же детей опием пичкать?»

Дедушка разобрал вожжи, потрогал педаль, рычаг — не хлябают ли? — потом долго смотрел поверх лошади в степь. Как будто видел ее впервые, как будто изучал. А может быть, он думал о том, что не так уж много осталось ему ходить по земле, что и он когда-то был молодым и никто не мог устоять против него в работе — ни у барабана, ни у соломотряса. В глазах у деда зажигаются огоньки. Старые, выцветшие, они становятся совсем другими — ясными. И лицо становится другим. Даже румянец на щеках выступил.

— Но!

Батареец трогается с места. Звенят зубья, накатывая валок сена. Прямой, серьезный, с высоко поднятой головой, дедушка походит на изваяние. Глядя на него, я устыдился самого себя. Хорошая штука грабли, а я, поработав немного, уже невзлюбил их. Они мешают думать! Для дедушки работа на граблях — удовольствие. Он весь светится, хотя и не хочет, чтобы это видел я. Поэтому и голову держит высоко, и плечи распрямлены. Меня так и подмывает вскочить на грабли, обнять старика.

— Милый дедусь!

Но к дедушке не приласкаешься. Строгий. И рассердится.

— Ты что телок, чтоб меня облизывать?

Колесо накатывается на рядок. Зубья поднимаются, и точно впритык ложится валок. И лишь рычаг опустился неплавно.

Объехали круг. Дедушка все такой же прямой, торжественный, сосредоточенный.

Подходят отец и дядя Никифор. Дедушка останавливает Батарейца, спускается на землю, поправляет на себе котомку.

— Здравствуйте, тату!

— И вы здравствуйте!

— Чего вам дома не сиделось? В ваши-то годы… В такую даль…

— А что вам мои годы? Знаем, какие нынче хозяева… Вот и пришел посмотреть, как вы тут управляетесь. Траву, небось, не косите, а жуете… Косу хоть наточили?

— Дома еще наточили… Есть запасные. Мы еще и не трогали их.

— Вот я пойду посмотрю, как косите…

— Зачем далеко ходить? — с усмешкой говорит дядя Никифор. — Мы стоим на кошеном. И сено сгребено. Видно нашу работу.

— Не учи, где смотреть. Сам знаю. — Дедушка отворачивается, с минуту смотрит в степь, строго говорит:

— Чего стоите? Идите… Волы уже жвачку жуют… Можно ехать.

— Пусть лишнюю минуту отдохнут.

— Лишней-то как раз и нельзя отдыхать.

— Это почему же?

— Курбан-байрам на носу… Надо зайву делать.

— И правда! Мы и забыли! — и отец строго смотрит на меня. Я понял этот взгляд: «Не выдавай! Некрасиво получится. Дедушка кругом окажется неправым. Он думал, что мы не косим, а „жуем“ траву. Сказал про курбан-байрам, а мы еще вчера вечером об этом вспомнили».

— Вот то-то и есть! — торжественно говорит дедушка. — «В ваши годы… В такую даль…» Я вам свежего сала принес.

— Где вы его взяли?

— Клунин… Степан Клунин… собственной свинье ногу сломал. Хавронья в огород забралась… Весь изрыла… Он ее палкой. Нога и хряпнула. В долг пять фунтов взял. До осени. Не забудьте отдать, — и дедушка бредет к табору. Посмеиваясь, идут к сенокосилке отец и дядя. Я смотрел на них и даже по спинам видел, что они ничуть не обиделись на старика, приняли как должное его воркотню. Отец же! Перевел взгляд на дедушку. Тот шагал медленно, спокойно, опираясь на сучковатый, отполированный до блеска посох. Подумалось: не со зла немножко пошумел дедушка на своих сыновей, а так… Чтоб не спрашивали, зачем пришел, не напоминали про годы, не говорили, что с покосом управятся без него. Не впервой. А вообще-то, дедушка здесь лишний. У нас ложек только три. Отцу придется хлебать кулеш черпаком. Прямо из казана. Свою миску и ложку отец отдаст дедушке. И еще мне показалось, что дедушка притащился сюда не только за тем, чтобы напомнить о курбан-байраме… У него еще что-то есть на уме. Поживем — узнаем.

III

Над степью опускается вечер. Работа окончена. Мы возвращаемся на табор. Впереди я с граблями, сзади тарахтит сенокосилка.

На таборе горит костер. Возле него сидит дедушка. В руках палка, которой он не то угли шевелит, не то что-то переворачивает. Заглядываю через плечо дедушки в огонь. Невольно на голове поднимаются волосы: дедушка поджаривает на углях гадюку.

— Ой! Зачем вы, дедушка?

Подходят дядя и отец, удивленно переглядываются.

— На вечерю, что ль? — с усмешкой спрашивает дядя.

— Тю на тебя! Разве православные едят эту тварь? Китайцы… Те едят. Змея для них лакомство.

— Зачем же тогда жарите?

— Да будто у змеи есть ноги… Но показывает она их только после того, как на огне поджаришь… Поспорил я с Родионом…

Родион — такой же старик, как наш дедушка. Вместе в армию ушли, вместе воевали под Плевной, в далекой Болгарии, вместе возвратились домой. Сойдутся, про все вспомнят. Под конец обязательно поспорят. Дедушке видится то или иное событие так, Родиону — иначе. Сейчас, вероятно, не сошлись мнениями о ногах гадюки. Дедушка твердит: «У змей ног нет!», а Родион упрямо возражал: «Есть!»

Дедушка встает, подхватывает палкой змею, отходит в сторону, манит меня к себе.

— Что, дедушка?

— У тебя очи острее… Посмотри, нет ли ног…

Склоняюсь над змеей, внимательно осматриваю круглое, похожее на плеть тело. Никаких ног. Даже маломальских признаков. Молча отрицательно качаю головой.

— Ну, держись, Родионушко, — удовлетворенно говорит дедушка, берет лопату, роет ямку, сталкивает туда змею, засыпает землей, притаптывает.

— Тату! — окликает дедушку мой отец.