Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Али Бурхан недоуменно развел руками. Всем было неловко. Митрофан Тарасенко пытался наладить разговор, но он никак не клеился. Так и разошлись.

Утром циркачи покинули село. Куда уехали — никому не сказали. Все решили: виноват дядя Никифор. Сперва поднял его вместе с гирями и двумя мешками пшеницы, потом сказал, что совестно брать деньги за то, что у тебя сильные мускулы. Председатель сельсовета Роман Слюсарь в бешенство пришел, начал ругать дядю. Мол, ты что же это безобразничаешь? Половина села не видела представления, а ты… Но дядя оправдался. Он сказал:

— Зачем он «Али Бурхан»? Видно же, что русак… Волосы светлые, глаза, светлые, лицо светлое, телом тоже светлый… Нечего пускать пыль людям в глаза, нечего турком прозываться… Чужеземец выискался! «Человеком станешь». Андроновка наша — ему дыра. Да я за эту «дыру» за Байкал ходил…

Словом, дядя шутник. Так иногда подденет, что хоть стой, хоть падай. Ко мне придраться ему ничего не стоит. Я даже могу представить, как это случится. Подойдет, посмотрит на рядки, торжественно воскликнет:

— Ты гляди! Какой умница! У тебя валки… Хоть работу бросай, ставь на валки пешки и в поддавки играй.

А если дядя увидит, что у меня верхняя губа рассечена до крови, — это я промахнулся, не успел поймать рычаг, когда он назад отходил, и меня так ахнуло ручкой по лицу, что на какой-то миг вся степь оделась в розовый туман и в небе вспыхнули звезды, — он и вовсе придет в умиление.

— Ба! Да ты изобретатель… До чего додумался! Все руками рычаг придерживают, а он… приспособился зубами хватать! Может, и нас с твоим батькой научишь?

Нет, лучше не попадаться дяде на язык и класть эти проклятые валки один к одному. Впритык. Чтоб получались ровные ряды. Не так это просто. Проедешь лишние поларшина — и ошибка. Чуть раньше нажмешь педаль — опять же плохо.

Смотрю на огромное колесо справа. Оно касается сброшенного ранее валка. Нажимаю на педаль. Поднимаются зубья, вываливается валок, ложится точно впритык. Для меня это новость. Значит, так и надо делать. Не успел порадоваться своему открытию, как возвращающийся в исходное положение рычаг ударил меня в плечо. Боль такая, что я готов был взвыть. А Батареец отмеривает шаги дальше. Снова рядок, и правое колесо накатывается на него. Нажимаю на педаль, морщась от боли и обиды. Валок опять лег точно.

Я готов был вскочить с сиденья и ударить трепака. Теперь я знаю, в какой момент пускать в действие подъемник!

Правда, открытие обошлось мне дорого. Дважды рычаг съездил по зубам, раза три саданул в плечо. Почему? Да потому, что моя голова занята чем угодно, но не работой. Зачем нужно было вспоминать о том, что Батареец умная лошадь, до сегодняшнего дня помнит дорогу к беркутчи Хакиму, спас отцу жизнь в февральский буран, для чего вспомнил про Али Бурхана и про Митрофана Тарасенко? Всякие мысли долой. Они отвлекают от дела. Надо смотреть на колесо, вовремя нажимать на педаль — и никаких раздумий. Такая это работа — сгребание сена.

Колесо накатывается на рядок. Срабатывает рычаг. Новая охапка сена ложится как нужно.

Мне хочется, чтобы ни дядя, ни отец не наведались сюда до той поры, пока солнце не выплывет в зенит. Успею сделать не меньше десятка кругов. Рядки будут прямые. На первые, неправильно сброшенные валки, не обратят внимания. В крайнем случае, скажу.

— Учился. Теперь все постиг.

Если бы можно грести бегом, немедленно поднял бы Батарейца вскачь. Нельзя. На скаку не гребут. И пыль поднимается, и зубья полетят, хотя сделаны из прочной стали.

Что делать с мыслями? Опять лезет в голову всякая всячина. Посадить бы на грабли Митрофана Тарасенко. То-то смеху было бы. Нажал он на педаль, а рычаг его в бороду.

Тень, падающая от меня и Батарейца, совсем коротка, но до обеда еще далеко. Поедем на табор, когда Батареец начнет наступать на тень своей собственной головы, а моя тень будет плыть под задними ногами коня. Это если по солнцу ехать. Против солнца — тень потащится сзади.

Трава сухая-сухая. Зубья, колеса отполировались так, что рябит в глазах. Особенно раздражают подковы на передних копытах. Когда солнце за спиной, в них, словно в зеркальцах, вспыхивают и бьют в глаза зайчики.

«Кто только придумал ковать лошадей на лето глядя, — сердито подумал я. — Казахи и в осеннюю распутицу на некованых ездят и ничего. Попрошу отца, чтоб снял подковы. Мягко, сухо, пусть отдохнут ноги от железа».

— Э-ге-гей! — слышится оклик.

Это меня. Пора на обед. В последний раз нажимаю на педаль, сбрасываю сено, накидываю на рычаг крючок, правлю к стану. Можно бы оставить грабли здесь, но я не смогу сам запречь. Клещи хомута такие тугие, что затянуть супонь у меня не хватает силы. Еду, а у самого в душе ворочается обида. Почему никто не пришел посмотреть, как я здорово научился грести?

На таборе отец говорит:

— Ребята, что если мы всухомятку пообедаем? Есть соленые пескарики, немного отварной щуки, по яичку найдется… Чтоб не мучила жажда, вскипятим ведро чаю, а? Заварки собрать — минутное дело.

— Давай… Всухомятку, так всухомятку, — соглашается дядя, направляется к опушке рощицы нарвать шалфею, ромашек, листьев дикой вишни. Когда этого зелья набросают в кипяток, он становится ядовито-зеленым. Но запах чудесен. Согласен десять кружек выпить. С сахаром, конечно. А с солью… Противное питье. Лучше без ничего. Пустой.

Выпало бы счастье шмелиное гнездо найти, тогда… Эге! Каждая сота — с воробьиное яйцо. Возьми в рот и наслаждайся.

Отец расстилает полог, ставит миски с едою, нарезает хлеба. Я разжигаю костер, бегу за водой, подвешиваю ведерко на треногу.

— Папа! Перепелки… не испортятся?

— Чего они испортятся? Я присолил… Вечером сварим.

— Можно и днем сварить. Сами поедем, а казанок пусть висит… Перепелки и сварятся на малом огне.

— Ты что? В такую сушь в степи не то что костра, спичек без присмотра нельзя оставлять. Пожар в степи… Беда такая, что и недругу не пожелаешь пережить. В четырнадцатом году… Перед самой войной попал однажды я. Еду себе потихоньку к Ишиму. Лошадь у нас другая была.

— Не та, что пшеницей объелась?

— Та… Та самая. Ты смотри, помнит… Ленивая вообще, а тут все набавляет ходу, похрапывает, волнуется. Думаю, что с ней? Оводы одолели или еще что? Оглядываюсь по сторонам. Слева все небо черное. Пожар! Вижу —