Степные миражи - Семен Данилович Пасько

шутка. Дети у Чумака хорошие. Со мной в классе учатся два сына Чумака: Гриша и Аркаша. Учатся только на «отлично». Гриша еще и рисует. Возьмет карандаш, снимет со старой тетради обложку, почиркает по ней и, пожалуйста, — готов либо дом, либо еще что. Раз меня нарисовал… Здорово похоже вышло.

— Если уж артель, — говорит дядя, — если объединяться, так по уговору. На пару волов — пай, на лошадь — пай, на машину всякую — пай, на рабочую душу — пай…

Я прикидываю. Получается не так уж плохо для Борьки Чумака и его семьи. Три взрослых девки. Сам, жена… Пять рабочих душ, пять паев… Ворох хлеба! Тогда Гриша и Аркаша тоже смогут брать в школу завтраки, не станут в большую перемену убегать на улицу, чтобы не смотреть, как едят другие.

— А если рассудить по совести, — продолжает дядя, — не виноват Борька, что обеднял… Годов семь назад у него все хозяйство погорело. Вот и пришлось продать волов на дом. Дети же… Их надо и накормить, и обогреть.

— И обидели Чумака… — говорю я. — Зря.

— Как обидели?

— Как будто вы не знаете. Воевать воевал?

— Воевал.

— В председателях ходил?

— Ходил.

— Вернулся Роман и комиссар Кудряшов и опять же Чумака в сторону отодвинули. Сперва в пожарники определили, а потом в пастухи. Разве ж это правильно?

— Вроде и неправильно, но… и вроде правильно. Борис-то так грамоты и не осилил… Только расписываться умеет. Да и то людям на смех. Не «Чумак», а «Цмак» получается. Прозвище смолой пристало к нему. Теперь и дети у него «цмаками» будут расти.

— Пусть «цмаками» растут, а все равно обидно и за старого Чумака, и за Гришу с Аркашей.

Странно, что я не испытываю неприязни к Роману, хотя только он виноват, что Чумак снова пасет коров. Может потому, что Роман — герой гражданской войны, боролся за Советскую власть, дал нам вместо жеребчика Журки прекрасную лошадь — Батарейца, а может потому, что на глазах у всех сгорел его родной брат Леонид и Роман долго из-за этого страдал. Леонида не жалко, туда ему и дорога, раз палач, а Роман…

— Так-то, брат, — говорит дядя.

Как и к чему это было сказано, я не понял, но мы так и не решили, как объединяться, чтобы никому не было обидно. Волы волами, паи паями, а несправедливо получится, если Борис Чумак на десять душ семьи получит пять паев, а дядя Никифор — одна рабочая душа — четыре. Не два же у него горла! Все обмозговать надо. Что касается трактора, тут наше мнение совпало по всем статьям. Машина нужна! Каждое лето исхаживать тысячи километров только на заготовке сена — ни в какие ворота не лезет. И еще мы сошлись на том, что понадобится много грамотных людей. Потому что трактор — не волы, одного кнута мало. Нужна голова.

— А вот учиться тебе плохо нельзя…

— Почему?

— Почему, почему… Отец-то твой в ячейке состоит… Что люди скажут? Возьми Илью Ильича… Поп… Молебны служил… А его дети в революцию пошли. Соображали, что к чему. Старшая дочь… Руфина… На деникинском фронте голову сложила. Генка против Колчака воевал. Леня тоже в большевиках… В Кокчетаве живет, большой пост занимает. Отец не подвел детей, тоже пошел в большевики… Он еще в семнадцатом хотел от сана отказаться, да Слюсарь не повелел. Сиди, мол, в попах, нам твоя ряса вот как пригодится, а победим, тогда уж снимешь свой длиннополый сермяк и патлы обрежешь. Так он и сделал… Проповеди читал… Теперь рассуди: отец по детям пошел, не подвел их, понял… Как же ты можешь отца подводить? На церковь лазил… В школе дважды окно разбивал… В тетрадках больше «удовлетворительно», чем «хорошо». Батарейца чуть не утопил… Думаешь, никто не видел?

Я ничего не ответил на упреки дяди. Встал, молча вышел из палатки. В клетке сердито стучит клювом Дружок. Вид грустный, нахохлившийся, в глазах немая тоска и скорбь. Не приручается…

«Нет, дядя Никифор, кобчик — птица умная, толковая, — думаю я. — Не повинуется потому, что знает: выучится — навсегда останется в неволе».

Открываю дверцу, протягиваю руку. Дружок впивается в нее когтями.

— Дурашка ты, — миролюбиво и ласково говорю я.

Снимаю с лапки шпагатину, дую на перья. Рыхлые, легкие, они под дуновением раздвигаются. Проглядывает серая с синеватым оттенком кожа. Оправляю на зашейке перышки, разбираю рулевые перья, затем подбрасываю кобчика вверх.

— Лети!

Тот взмахивает крыльями, стремительно летит прочь, в степь.

Давно растаял в степном мареве темный силуэт Дружка, а я все стою и смотрю вдаль. Я прощаюсь, прощаюсь не с мечтой стать соколятником, испытать счастье соколиной охоты, я прощаюсь с детством — детством крестьянского паренька.

Глава пятая

I

Отличная штука конные грабли. Хорошо работать на них. Сидишь, нажимаешь на педаль, гнутые зубья поднимаются, валок сена падает. Тот же час зубья сами опускаются вниз. Под ними снова с легким шелестом накручивается живой валик сухого разнотравья, пахнущего ягодой земляникой и шалфеем. Если быть внимательным, строго следить за тем, где и когда нажимать на педаль, то можно так ровно класть валки, что потом сам будешь любоваться своей работой. Тем более, что Батареец — лошадь умная. Им не надо управлять. Идет строго посреди прокоса. Привычное для него дело. Не первое лето Батареец возит грабли. А память у лошадей поразительная. Помнится рассказ отца. Давний это случай. Мне тогда было семь лет. Может быть, чуть побольше. Отец возвращался из Каменобродского. Отвозил какой-то важный пакет. В пути захватил буран. Мела не только поземка, но и сверху падала снежная крупа. Словом, поднялась такая карусель, что в десяти саженях ничего не видно. Все чаще и чаще попадались сугробы. Батареец утопал по брюхо в рыхлом, сыпучем снегу. Чтоб не сбиться с дороги, не замерзнуть, отец свернул в аул. Переночевал у беркутчи Хакима.

Отец и Хаким были друзьями. Всякий раз, когда Хаким приезжал в село, даже если ненадолго, все равно заходил к нам. Родители щедро угощали гостя всем, что имелось в доме. Если на столе появлялась миска борща, глаза Хакима округлялись, он едва слышно спрашивал:

— Борша?

— Борщ.

— Чушка?

— Да, чушка. Свинина… Хрю-хрю, — отвечала мать.

Хаким всплескивал руками, возмущенно качал головой, потом расплывался в улыбке. От глаз оставались одни щелки.

— Джаксы! Хорошо! — говорил он. — Будем кушить чушка. Коран не люби чушка, моя люби чушка. Дома… свой аул… свой кибитка, тоже нельзя кушить чушка… Мой