Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Так точно.

— А как же сено гавриловских мужиков? Будьте покупать или миновала нужда? — спросила спина и повернулась к нам лицом. Мы с Павлом рты раскрыли. Это был тот самый усач, что обнаружил нас в копне на джейляу. Вышел из-за стола, протянул руку.

— Ну, здравствуйте… дипломаты андроновские.

— Здравствуйте.

— Теперь, я думаю, нет нужды в прятки играть? Ко мне пришли?

— Так точно.

— Я так и знал… Вернее, догадывался. Натерло шею колчаковское ярмо?

— Еще как натерло.

— Ладно. Поговорим на досуге… Сейчас ступайте… Получите оружие… Дежурный определит в роту.

С этим полком мы до Байкала дошли.

— Дядя, страшно на войне?

— Гм… Конечно, страшно. На смерть же гонят. Война… Она противу человека… Ты подавай человеку работу. По мне я лучше буду шестипудовые чувалы всю жизнь таскать, чем в окопе месяц сидеть… Войну придумали не те, что друг дружку убивают, а те, что с жиру бесятся… Царю, министрам разным что? Спят в тепле, на перинах, балы задают, ром да мальвазии хлещут, как воду, а ты в грязи спи, коли-штыкай, кровь проливай… Меня тоже два раза цокнуло. Легко, а цокнуло. Потом уж я умнее стал. Как атака, некоторые солдаты норовят лишнюю секунду в окопе задержаться, а я — нет. Первым выскакиваю на бруствер и — к немцу. Как можно ближе. Артиллерия германца начинает садить из глубины своей обороны. Снаряды далеко позади меня ложатся. По первой цепи наступающих противник боится стрелять… К примеру, недолет. Можно по своим лупануть… Отступил немец, я, обратно же, в чужих траншеях не задерживаюсь, бегу дальше. Опять поближе к немцу. Потому что немец перенесет огонь на оставленные своими солдатами окопы… Нажмет немец, подадут команду отходить, — не беги, сломя голову. Не робь. Держи противника на виду… Впритирку. Далеко оторвешься — снарядами накроет. Так мы с Павлом и воевали. Крепкая у нас рота была. Стойкая. Как ни дожимает, бывало, немец, как ни лютует — стоим, не поддаемся… А уж мы пойдем… Бежит, прохвост… Куда немцу до нас.

Подъем кончился. Дорога пошла под уклон. Дядя соскакивает с брички, заворачивает волов на обочину. Чтобы тише накатывало бричку и ярмо не сбивалось на рога.

Из лесочка, росшего в сотне метров слева от дороги, выходит отец.

— Сюда, сюда…

Когда подъехали и распрягли волов, отец сказал:

— Долго вы тащились… Три раза разогревал кулеш. Садитесь, ужинать будем.

Отец разливает кулеш по мискам, ставит на полог. Смотрим мы с дядей на варево и глазам своим не верим: в миске каждого по перепелке.

— Траву смотрел… Пятерых кнутом прищелкнул… Здесь их тучи, — объясняет отец. — Испуганные, близко подпускают. Три сварил, две на завтра оставил…

— И мы одну привезли, — говорит дядя. — Утром опять по целой достанется.

Кулеш пах дымом, травами, степью и до того был вкусен, что я готов поклясться: ничего подобного в жизни не ел! Даже добавки попросил.

После ужина отец и дядя принялись палатку ставить, я же, прихватив кобчика и кнут, побежал в степь. Вечером, перед закатом солнца, степь особенная: яркая, красочная. Далеко-далеко синеют скалы Ишима, голубеют березовые колки. Трава, редкие курганчики, поднимающиеся почти у самого горизонта, словно отлиты из серебра. Дохнет ветерок, степь преображается. Проступают розовые, медные, дымчатые оттенки. То склоняется к земле и вновь встает ковыль, играя гибкими султанчиками. Пахнет кашкой и шалфеем.

Напряженно всматриваюсь в каждый кустик травы: не прячется ли под ним перепелка? Позавидовал дяде Никифору. Вот бы мне его глаза.

Огибаю лесок, выхожу к роднику. Вода чистая, прозрачная, каждый камешек на дне виден. Ему предназначено поить и нас, и животных, и кобчика, и всякую другую степную птицу.

Серой тенью кидается от родника перепелка. Я подкидываю Дружка вверх. Перепелка замирает, сливается с травой. Дружок расправляет крылья, летит прочь. Я дергаю за шпагатину, накрываю кобчика картузом, беру в руки, снова кидаю вверх.

— Лови же, Дружок, — просительно говорю я. — Перепелка же…

Кобчик ничего не понимает. А перепел сидит в пяти шагах, черными бусинками глаз смотрит на меня.

Я расправляю кнут, прицеливаюсь, хлестко стегаю по перепелке. Птица опрокидывается, мелко сучит лапками. Старательно выщипываю траву вокруг трупика, чтоб перепел был весь на виду, швыряю кобчика над собой. Но и сейчас Дружок не берет добычу, летит в кусты шелюги. Я сердито дергаю шпагатину, ловлю кобчика в руки, иду на табор.

— Ну что тебе стоит приручиться, — говорю я чуть не со слезами на глазах.

Ночь наступила вдруг. Отец и дядя легли спать в палатке, я устроился на дрожках. Жестковато, но зато сюда ни одна змея не заберется. Спал и видел сон. Степь, стада перепелок, над ними Дружок. В охотничьем азарте он бьет их одну за другой, бросает к моим ногам… Настоящая соколиная охота!

VI

Солнце лишь собиралось всходить, а мы уже на ногах. Отец ворожит над сенокосилкой, дядя Никифор кашеварит, я пасу волов и Батарейца.

После завтрака отец говорит:

— Сегодня вы вдвоем покосите…

— Разве грести не будем? — удивляюсь я.

— Что грести? Сперва надо накосить, дать траве просохнуть… Завтра сядешь на грабли, а сегодня походи погонычем… Я на Шарык скатаю… Есть приметное местечко. Бучило… Глубокое. Может, выпадет фарт рыбы поймать. Закину разок-другой. Щуку сварим, окуней повесим вялить, пескариков засолим…

— Сперва поймай, потом уж вяль и соли, — говорит дядя с усмешкой.

— И поймаю. В прошлом году ловил же…

— Раз на раз не приходится… Лучше не загадывать.

Отец уехал, а мы еще часика два прохлаждались на таборе: ждали, пока спадет роса. Дядя успел вздремнуть, я же все это время возился с кобчиком. Все-таки глупый он. И неисправимый упрямец. Не понимает, что для него же стараюсь. Слушался бы, не сидел бы в клетке, по степи разгуливал… Летай, добывай перепелок. И для своего удовольствия, и для нашей пользы. Перепелов много, семь штук кнутом убили. Но это сперва… Дальше хуже пойдет… Станут бояться человека. Придется постный кулеш хлебать. А постный… трава травой. Ни запаха, ни вкуса.

Просыпается дядя, одним глазом смотрит на солнце, мнет в руках пучок травы.

— Роса спала… Можно начинать.

— Пожалуйста, — с готовностью говорю я, сажаю Дружка в клетку, беру кнут. Дядя запрягает волов, взбирается на сиденье сенокосилки.

— Видишь вешку?

— Вижу.

— Постарайся провести волов строго на нее… Сам знаешь, приятно смотреть, когда загонка прямая… Тогда прокосы ложатся, как по шнуру.

— Угу… Можно погонять?

— Можно.

— Гей… — Волы трогаются. Звонко застрекотала машина.

Придерживая волов на коротком налыгаче, стараюсь не отводить взгляда от вешки — палки с пучком травы. Она