Степные миражи - Семен Данилович Пасько

На пути вырастает балка. Она и вовсе низко висит над землей. Кажется, все. Не сделать ни шагу. А за балкой маячит размахрявленный конец шпагата. Достать его — и кобчик в моих руках!

Осторожно просовываю под балку голову, потом грудь, протягиваю вперед руку, нашариваю конец, наматываю на палец. Теперь вон отсюда!

Но голова назад не проходит. Пробую так и этак — бесполезно. А балка, жесткая, тяжелая, кажется, опускается ниже, адским грузом наваливается на плечи, вдавливает в землю голову. Ощущение такое, что еще немного — и голова не выдержит, расколется, как переспелый арбуз.

Меня охватывает ужас. Дикий, панический. Он парализует мозг, волю, лишает хладнокровия и спокойствия. Не могу даже крикнуть. В горле словно ком застрял.

В припадке отчаяния еще раз пытаюсь выдернуть голову, но тщетно. Чувствую, что сдирается с черепа кожа, кажется, трещит грудная клетка.

Земля идет колесом. Вместе с ней куда-то лечу, кувыркаюсь, проваливаюсь в пропасть безмолвия и пустоты, тишины и покоя. Перестаю даже чувствовать себя. Сколько длилось это состояние, не знаю, но когда пришел в себя, понял, что задыхаюсь, что наступает конец.

Перед глазами плывут оранжевые цветы. Откуда они? Камешки, пшеничная труха — это понятно, но цветы?

Вновь кругом идет земля, опять, как на волнах, меня приподымает, несет, бросает в черную бездну.

— Спасите! — ору я, но голос тих и немощен. Как у моего дедушки. Пройди человек рядом с амбаром — не услышит. Сознание вновь мутится, тело покрывается липким потом. От страха и отчаяния, духоты и противно пахнущей мышами земли, немыслимой тяжести балки.

Где я?

Пытаюсь снова поднять голову, но из этого ничего не выходит.

Вспыхивают и гаснут мысли. Горькие, печальнее одна другой. Жаль мать, отца, дедушку, бабушку. Жаль и сестренку. Она еще маленькая, глупенькая, ничего не понимает, а для родных потеря сына и внука — величайшее горе. Оно так же, как эта балка, раздавит их. Хватятся меня не скоро. В обед. Пойдут искать. Кому придет в голову, что я еще жив, что лежу под амбаром, притиснутый бревном? Никто никогда и не узнает, куда я девался, куда исчез и кобчик. Впрочем, Дружок завтра утром выберется отсюда. А может, и сегодня голод выгонит его на волю. Шпагат — помеха. И возможно, какой-нибудь мальчишка поймает кобчика, станет учить, дрессировать. И все это достанется ему даром, без всякого труда. Обидно. Отцу и дяде Никифору придется обходиться без меня. Косить, сгребать сено, валковать, копнить — все вдвоем. Тоже обидно. Так обидно, что слов нет выразить.

В отчаянии царапаю землю. Рыхлая, мягкая, податливая, она легко формуется в комок. Лихорадочно начинаю отгребать от лица землю. Одну горсть, вторую, третью… десятую. Ямка все глубже. Быстрее, быстрее! Еще не веря в избавление от беды, пытаюсь высвободить голову. Мне это удается. Потом выбираюсь и сам, ползу прочь, волоча за собой кобчика.

В глаза ударяет яркий солнечный свет. Поднимаюсь, осматриваю себя. В таком виде лучше не показываться домой. Иду на реку, чтобы выстирать одежду. Сейчас лето, простуда мне не грозит. Пока рубашка и штанишки сохли, я лежал на траве, смотрел в нагловатые, немигающие глаза кобчика. До чего же упрямая птица. И глупа, как сто ишаков. Я считал себя в ту минуту самым разнесчастным человеком на всем белом свете. Просто беда, до чего я невезучий. Всегда что-нибудь со мной случается. Кобчик и тот сыграл злую шутку.

V

Широки и бескрайни ровные, как стол, Салпэкские степи, бесконечны дороги. Недаром о них говорят: «Простяглася Гася, а как встала, так и небо достала». И достанут степные дороги синее, с белоснежными сугробами кучевых облаков, степное небо. Особенно эта, по которой мы едем. Если все время ехать по ней, то через год в самую Москву попадешь. А Москва так далеко, что дядя Никифор как-то сказал: «Проще на небо взобраться, чем до Москвы дойти». Дяде я верю. Вот и судите, как бесконечно длинны степные дороги.

Лениво шагают волы, поскрипывает бричка, гремят сенокосилка и грабли, помахивает кнутом дядя Никифор.

— Гей, гей, бычки!

Волы у нас старые, круторогие, им уже по двенадцать лет. Хоть бей их, хоть только грози кнутом, они все равно не прибавят шагу. Не любят торопиться. Это хорошо и плохо. Хорошо потому, что долго не устают, плохо потому, что, пока доберешься до места, можно два раза выспаться. Отец предпочитает волам Батарейца. Не ахти какой рысак, а отец намного раньше нас будет в Салпэке, хотя из Андроновки выехали разом. Его уже и не видно. Потонул в зыбком степном мареве. И я бы увязался с отцом, но прельщало побыть несколько часов с дядей Никифором. Он так здорово рассказывает про дороги, про степь, про войну, что слушай неделю — не надоест.

О дяде Никифоре говорят, что он двужильный. Правда это или нет, не знаю, никаких жил не видел, а работать он умеет. Метает сено, такие навильники поднимает, что я бы, наверное, и за день не перетаскал. И сильный. Была у него лошадка. Старенькая, тощенькая, со слезящимися глазами, куцым жиденьким хвостом. Как-то осенью, возвращаясь с мельницы, дядя попал под дождь. Впереди крутая горка. Лошадка изо всех сил тужится, а вытянуть телегу на ровное место не может. Скользко. Дядя бился, бился, плюнул, распряг лошадь, сам взялся за оглобли. Выволок наверх, перевел дух, смахнул со лба пот, сказал:

— Где уж этой бедолаге справиться, ежели сам едва осилил!

Дядя всегда ходит в одной рубашке. Зимой и летом. Или материала не хватило, или портниха была плохая, но рубашка для него мала, плотно облегает плечи и грудь. Работает ли, кнутом ли играет, под тонким ситчиком перекатываются мускулы. Потрогаешь рукой — железо.

Руки у дяди узкие, с длинными, тонкими пальцами, тыльная сторона кистей покрыта золотистыми волосами. Красиво. Илья Ильич однажды сказал: «У вас руки музыканта». А какой дядя музыкант, если он за всю жизнь не держал в руках даже балалайки. Про гармонь и говорить не приходится. Ее не укупишь. Не меньше четвертной надо отдать. Но длинные пальцы иметь удобно. Незачем всей пятерней в карман лазить. Сунул два и выуживай оттуда кисет, спички, бумагу. Лицо у дяди нежное, с розовыми щеками, прямым носом. Глаза же строгие, черные, острые, смотрят пристально. Говорит медленно, с расстановкой, словно ему не хватает слов.

— Дядя Никифор, расскажите про Марамоновку, — прошу я.

— Я ж рассказывал.

— Когда?

— Не помню, а рассказывал…. Много раз.

— Нет, вы про