Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Я знаю. Мать во мне души не чает. До меня родились две девочки и обе умерли. Одна от скарлатины, другая от какой-то другой невыясненной болезни. Фельдшер упрямо твердит: от дикости, от варварства. Дескать, где это видано, чтобы двухмесячных детей кормили жеваным хлебом! Только кто его слушается? Так уж заведено. Исполнилось ребенку два или три месяца, пора приучать к простой, грубой пище, чтоб, когда станет большим, не был привередливым, ел все, что подадут на стол: кислое и пресное, соленое и перченое, постное и жирное, мягкое и жесткое. А что умерли девочки — у матери на то свой взгляд. Виноват бог. Он почему-то прогневался на моих родителей, не хочет видеть их счастливыми. Как ни вездесущ этот строгий и мстительный дядька бог, его провели, как ребеночка. Мать взяла да и «продала» меня соседке. Ночь я жил там, сосал грудь чужой матери, а утром меня подбросили. Вот я и живу. Вроде бы я есть я, и в то же время — подкидыш. Подкидыша никто не имеет права обижать. Даже этот жестокий, немилосердный бог. Я и так сирота.

Об этом, посмеиваясь, как-то рассказал мне дедушка. Я возмутился:

— И папа позволил?

— А чего не позволить? Зачем же в семью по пустяку обиду вносить?

— За сколько же меня продали?

— За пятнадцать рублев.

— Деньги так и остались у нас?

— Конечно… Но мы не в долгу. Твоей приемной матери отец подарил телку… А ей цена все двадцать карбованцев.

Илья Ильич и мать входят в ограду. Мне не видно их лиц, но по движениям можно понять — они торопятся. Я никогда еще не видел, чтобы Илья Ильич бежал.

Над водосточным желобом вырастают заостренные концы лестницы, а через минуту появляется и голова моего отца.

— Иди сюда… Только осторожно…

— Ладно…

Спускаемся вниз. Отец первым спрыгивает на землю, за ним и я. Отец хватает меня за руку повыше локтя.

— Пошли.

Голос глухой, сердитый. Я грустно думаю: не миновать наказания. Шагает отец широко, я едва поспеваю.

Дома отец грубо выталкивает меня на середину комнаты, поворачивается к матери:

— Где ремень?

Мать услужливо подает орудие пытки.

— Накажи… Как следует… Чтоб знал, чтоб понимал, что можно, что нельзя. Не два года, по-третьему. У людей дети как дети, а тут… На колокольню его занесло! За каким бесом?

Я пожимаю плечами: «За кобчиком. Разве ж не понятно?!»

Мать выбегает из хаты. Видимо, тяжело смотреть, когда наказывают сына, хотя и из самых добрых побуждений: чтоб знал, чтоб понимал. Все-таки один-единственный да еще и подкидыш. Есть еще сестренка, но она не в счет, ей всего третий годик.

— Тебе что? — спрашивает отец. — Места мало по земле ходить? Своих голубей у нас нет, что ли?

— Я не за голубями лазил.

— А за чем?

— За кобчиком, — говорю я, смотрю отцу в глаза. Они медленно наливаются тяжелым холодным гневом. Становится не по себе. Сейчас произойдет нечто ужасное. Отец, никогда до этого не трогавший меня ни единым пальцем, жестоко отстегает ремнем. Испугала не физическая боль, нет. Я содрогнулся от мысли, что потом, после этой сцены, уже не смогу быть с отцом откровенным, поверять ему все свои горести и беды, радости и тайны. А еще было страшно за кобчика. Отец может ударить ремнем по карману! Тогда прощай, кобчик… Прощай, соколиная охота.

Отец заносит над головой руку с ремнем. Я прошу:

— Папа! Папочка! Не бей сейчас… Пожалуйста. Прошу…

Отец словно растерялся. По лицу пробежала тень удивления. Рука сама собой опускается, взгляд скользит туда, где минуту назад стояла мать, потом снова обращается на меня.

— Что ты сказал?

— Пожалуйста… Прошу… Позже побьешь…

— Когда это «позже»?

— В кармане кобчик… Не могу вытащить… Пойду в холодную хату, распорю изнутри карман, достану… А то задохнется… И за сапогами сбегаю. Они там остались, возле церкви, в бурьяне… Еще кто-нибудь найдет.

— Гм… — неопределенно говорит отец, отворачивается к окну. Он думает, он решает. Ему тяжело. Я понимаю, чувствую это по его напрягшейся спине.

— Хорошо, иди, — строго говорит отец. — Только не вздумай убежать. Под землей найду. Понял?

— Понял, — покорно отвечаю я. — Не убегу.

Снять брюки, вспороть карман, вытащить кобчика, посадить между двойными рамами окна — дело нескольких минут. Потом бегу к церкви, отыскиваю сапоги, сую под мышку, беру уздечку, плетусь домой. Едва переставляю ноги. Куда спешить, если тебя не пряник, а ремень ждет? Ремень жесткий, отец принес его с германской войны.

Вешаю уздечку в сенцах, переступаю порог комнаты, старательно прикрываю за собой дверь, по-хозяйски ставлю сапоги под лавку, подхожу к отцу, сидевшему у края стола с ремнем в руках.

— Бей, — глухо говорю я.

В глазах отца и удивление, и радость, и смущение. А может быть, мне только так показалось?

— Бить?

— Бей.

— А если у меня уже отлегло от сердца, тогда что?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю. Так что садись. Да не там, а вот здесь, рядом со мной. Поговорим. Человек ты уже взрослый, три класса закончил. Должен понимать. Верно?

Я киваю головой. Чего же не понять?

— Вот и хорошо. Сразу видно, что на плечах у тебя голова, а не капустный кочан… Не могу только взять в толк, почему она, эта умная башка, не предостерегла, не подсказала тебе: на церковь не лазь! Опасно. Можно шею свернуть.

— Кобчик… Боялся, что улетят… Они уже как взрослые.

— Наберись терпения и выслушай, что я скажу. Потом твой черед настанет. Ты знаешь Белоглазку. Раскричится, так на другом конце села слышно. Представляешь, какой крик подняла бы она, заметь тебя на колокольне? Эге! Сам нечистый испугался бы. Спасибо скажи Илье Ильичу… Как увидел тебя, задворками, к нам: так и так, Данило Иванович, твой сын на церкви. У меня прямо ноги подкосились. Хотел броситься спасать тебя, да Илья Ильич удержал. «Нельзя. Увидит вас сын — испугается, может сорваться». Пришлось соседним переулком пробираться к церкви. Подошел к ограде, а ты лягушонком распростерся на стене. За что держишься — ума не приложу.

— Щели там и планки.

— Щели, планки, — передразнивает меня отец. — А каково мне было наблюдать, когда ты ногой шарил и не находил этой самой щели? Про мать я уж не говорю… Она чуть рассудка не лишилась. Теперь и возьми в свою умную головушку, что пережили и мы, и Илья Ильич, и соседи… Вся площадь глядела в окна… Дохнуть никто не смел, не то что выйти на улицу.

— Я не