Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Показалась Гавриловка. Небольшая деревенька. В ней дворов сто, вытянутых в один ряд вдоль Шарыка. Во все глаза смотрю на дома, на крыши, на постройки для скота. Солома, саман, сараи из лозы, обмазанные глиной и кизяком. Чем-то Гавриловка походит на Андроновку, но было и нечто новое. Что? — уловил не сразу. Пригляделся — понял. Лабазы маленькие, окна в домах только в два стекла, а в нашем селе почти у всех в четыре и шесть. У нас на все село четыре палисадника, а здесь возле каждого домика. И еще мак! Он всюду. Под окнами, по грядкам картошки, на задернелых крышах погребков. Деревня кажется сплошным цветником. В Андроновке днем все улицы во власти кур, гусей, уток самых разных расцветок, здесь только куры, и все одного цвета — черного. Нет в Гавриловке ни церкви, ни Народного дома, и дети, наверное, не учатся. Дома крохотные, разместить школу негде.

Конец деревни. Из дверей покосившейся хатенки выбегает девчонка, стремглав несется к реке. За ней гонится грач. Он кричит и, кажется, норовит клюнуть девочку в голову. Девочка останавливается. Грач садится на ее плечо, толстым беловатым клювом трется, о щеку девочки.

Я потрясен. На глазах совершается чудо. Дикая птица доверилась человеку, пусть девчонке, но все равно она человек, все равно это чудо!

— Смотри, папа, смотри…

— Вижу. Ученый.

— Как «ученый»?

— Маленьким поймали и приручили. Он даже разговаривать умеет. Войдешь в хату, он орет: «Здр-о-о-ах!» значит, «здравствуй».

— Откуда ты знаешь?

— Тут мой знакомый живет.

— Чего же мы не заедем к ним сейчас?

— Некогда. Да и дела у меня к нему нет.

Я оглядываюсь. Девочка идет к реке, на ее плече по-прежнему восседает грач, на его вороненых перьях играют лучи. И такая зависть меня взяла, что просто беда. У Хакима беркут, у другого нашего знакомого, а точнее тамыра — Сагата, прирученный волк, у этой босоногой девчонки — грач, а у меня ничего. Даже воробья. А сколько прошло через мои руки ворон, грачей, галок! Ловил чибисят, куличков-плавунчиков, веретенников. Ни разу не пришло в голову приручить.

«Хорошо бы заиметь ученую птицу, — думаю я. — Лучше всего, конечно, беркута, но где его возьмешь? За ученого надо отдать лошадь либо пару волов… И тяжелый. Хаким вон какой сильный, а и тот на специальной подставке держит руку, когда на ней сидит беркут».

— Ты что притих? — обернувшись ко мне, спрашивает отец.

— Думаю.

— Думаешь? Хорошо. Когда едешь, а кругом степь, ни одной живой души, всегда думается. Но-о, Батареец, пошевеливайся.

Батареец, взмахнув хвостом, прибавляет ходу, но через минуту снова бежит все той же размеренной ленивой трусцой. В такт бегу подпрыгивает на крупе шлея, ёкает селезенка.

Вокруг все та же жизнь степи. Вкручивались в небо жаворонки, галдели на скалах Шарыка грачи и галки, носились ласточки. Я равнодушно смотрел на все это. Одна дума жила во мне: какую птицу приручить, сделать ее послушной моим желаниям? Как грач этой босоногой девчонки.

«Конечно, грач — птица интересная. Умная. Можно многому научить. Говорить „здравствуй“ или „доброе утро“, только это больше для девчонок подходит, а мне…»

В стороне от дороги, мелко трепеща крыльями, повисает чеглок, зорко осматривая под собой землю. И вдруг, сложив крылья, камнем падает вниз, чиркает когтистыми лапами по ковылю, летит прочь, набирая высоту. В лапах — серый комочек. Суслик!

И сразу, как-то сама собой появляется мысль: почему не приручить сокола? Чеглока не поймаешь. Никто не знает, где он живет. Зато можно поймать кобчика. На колокольне нашей церкви гнездится пара. Тоже ведь сокол и тоже охотится на сусликов. Суслики мне ни к чему. Я научу кобчика ловить перепелок, куропаток. Не однажды был свидетелем, когда кобчик хватал на лету церковных голубей. Перепелка не больше голубя. Куропатка поболе, но кобчику не надо же взлетать с ней, только поймать и подержать, тут и я…

Правда, колокольня у нас высокая, метров сорок, гнездо почти у самого креста, но добраться можно. Сперва на крышу, потом уж…

Пытаюсь вспомнить, какие карнизы на колокольне, можно ли, цепляясь за них, добраться до гнезда, и не могу. Перед глазами стоит шестиугольный купол с шестью оконными проемами, через которые видны колокола. А мелкие детали, то, что нужно, ускользают.

«Ладно, — успокаиваю я себя. — Вернемся, посмотрю что и как»

Одно чуточку беспокоило: как бы за сутки, пока мы ездим в Тургайск, не выпорхнули молодые. Тогда… Целый год придется ждать.

В Тургайск приехали, когда солнце висело в зените. Отец распрягает Батарейца, вешает ему на голову торбу с овсом, поворачивается ко мне:

— Пошли базаровать.

Надо было купить для хозяйства воровины, гвоздей, шпагата, кожевенного товара. В другой раз я, возможно, во все глаза разглядывал бы тургайских лавочников, присматривался к их богатству, аккуратно разложенному по полкам, сейчас же было не до того. Хотелось домой, скорее раздобыть сокола. А отец, как назло, не торопился, подолгу вертел в руках веревочные концы, пробовал на разрыв, нюхал, смочив в ведерке с водой, скручивал, бросал на прилавок: скоро ли распрямится? Веревка бывает разной. Одна и мокрая мягка, эластична, можешь в узел завязать, другая становится как железо. Ни на рога волу накинуть, ни увязать воз. На что гвоздь, и тот с умом выбирать надо. А когда попали в кожевенную лавку, думал мы вообще оттуда не выберемся. Подошва должна быть прочной, гибкой, не пропускать воды. Отец смачивал обратную сторону заготовки, а с другой изо всех сил дул. Если на обратной стороне появлялись пузырьки, считай — такой подошве грош цена. В осеннюю слякоть вся вода будет в сапоге. Сгниют дратва, деревянные шпильки, стелька и вымостка, сапог развалится. Крестьянский же сапог обязан служить по крайней мере три года. С неменьшим тщанием отец выбирал переда, задники, голенища, подметки. Только сыромять взял не глядя, какую подал сиделец.

Наконец, товар свернут в рулон, туго перевязан бечевкой, засунут в мешок.

Домой сегодня мы не попадем. Семьдесят километров в оба конца — для Батарейца многовато. Заночуем между Тургайском и Гавриловкой, а утром покатим в свою Андроновку.

«Доберусь я до вас, соколики», — подумал я, запрягая Батарейца.

II

Приехали домой после полудня. Отец сходит с дрожек, берет под мышку мешок с покупками, говорит неспеша:

— Распряги Батарейца и отведи на выгон.

Я молча киваю головой. Мне нравится эта работа. Распрягать лошадь вообще интересно, а Батарейца особо. Он всегда помогает. Нужно снять седелку, Батареец живот подберет, чтобы было легче расстегнуть пряжку