Степные миражи - Семен Данилович Пасько

стоять, внимательно и строго окидывая взглядом зал. Воцаряется тишина. Такая глубокая, что слышно поскрипывание флюгера на крыше. На лицах всех учеников — ожидание: где же герои гражданской войны?!

— Ребята! — говорит Илья Ильич. — Вся Советская страна, весь наш стомиллионный народ торжественно отмечает знаменательное событие — пятую годовщину Октябрьской социалистической революции. Сегодня к нам в гости по нашей просьбе пришли герои гражданской войны — Роман Ворсонофьевич и Алексей Петрович. Они расскажут нам о борьбе с врагами в глубоком тылу, в наших бескрайних степях.

По залу прокатывается гул разочарования. Роман? Кудряшов? Какие они герои? Буденный, Ворошилов… Вот то герои! Про них каждый слышал, каждый знает. И в книжках пишется про них. Семен Михайлович и Климент Ефремович в Москве живут, а Роман и Кудряшов — в Андроновке. Разве же они герои? У них и орденов всего только по одному. Правда, и один орден Боевого Красного Знамени не всем выдавался, его нужно было заслужить, но… и оружия у них нет, а у Буденного золотая сабля, золотой, говорят, револьвер…

— Слово предоставляется товарищу Слесареву, или, как говорит все наше село, Слюсарю Роману Ворсонофьевичу. Прошу.

Роман медленно подходит к краю стола, едва заметная усмешка трогает его тонкие, плотно сжатые губы.

— Умные люди говорят: «В своем отечестве пророков не бывает». Так я понял и ваше неудовольствие. Какие там герои Роман и Алексей Петрович?! Я согласен, с вами, ребята. Был на германском фронте, командовал отрядом в гражданскую войну… Об этом много написано, и вы можете прочитать. Я хочу рассказать о том, о чем известно очень немногим. Я хочу рассказать о нашем земляке — Николае Тихоновиче Казаке.

Расстрелян он и его товарищи во дворе дома, где сейчас помещается сельский Совет. Расстрелян почти без свидетелей. И все же нам многое известно о том, как вел себя Николай, оказавшись в лапах колчаковцев. Собраны все эти сведения по крупицам.

Первое сообщение о смерти нашего дорогого земляка дал Родион Родионыч Полосуха. Он тогда был истопником, оказался как раз в своей дежурке. Он был свидетелем казни красных разведчиков. Не легко с жизнью прощаться, каждому хочется жить, и у одного партизана нервы сдали. Николай к нему: «Тимоха! Мы же большевики! Не показывай перед этой… вернее, перед этими негодяями своей слабости. Пусть видят они, как сражаются и умирают красные партизаны!»

Чтобы под дулами вражеских винтовок сказать такие слова, нужно обладать настоящим мужеством. И не только мужеством, а и верой в то, что ты не зря на свет появился, не зря сражался за правое дело народа, отдаешь самое дорогое — жизнь за то, чтобы лучше жилось тем, кто после тебя останется.

Николай и был именно таким человеком. «Смерть колчаковцам — предателям Родины!» — выкрикнул он и был тут же застрелен офицером.

Как же получилось, что он оказался не со связанными руками? Я всей своей жизнью могу поклясться, что с кладбища, где они были схвачены, их увели со скрученными назад руками.

Когда Николая и его друзей привели в здание нынешнего сельсовета, там их ожидал колчаковский офицер. Допрос начался с побоев. Колчаковец рассчитывал сразу сломить волю пленников и делать с ними все, что ему вздумается. Не тут-то было. Партизаны молчали, ни один не попросил пощады.

— Ты самый молодой, — сказал, наконец, офицер Николаю, — мне кажется, ты в этой группе за старшего… Развязывай язык, не упорствуй, иначе… переломаю кости и оставлю в живых, чтобы всю жизнь ползал на карачках.

— А я и не упорствую. Ты же ничего не спрашивал, а сразу по зубам.

— Кто вы такие?

— Дурацкий вопрос. Моя бабушка догадалась бы, кто мы такие, если бы увидела на наших шапках красные ленты. Это раз. А два… Пока не развяжешь мне рук, я не буду отвечать на вопросы. Станешь бить — вообще замолчу. Хоть навеки.

— Хорошо, — сказал колчаковец и приказал развязать Николаю руки.

Потирая запястья рук, Николай тихо, будто рассуждая сам с собой, ругался: «Ну и скоты эти колчаки! Так перетянуть руки… Кровь в кистях остановилась. Да еще бьют связанных… Определенно, трусы».

— Потише на поворотах, а то я надену на твои ручки новые браслеты, так уж и гробовщик не развяжет.

— На это вы мастера. Специальную выучку где-то прошли?

— Послушай… Ты же молодой, тебе бы еще жить да жить… Не рисуйся… Смерть не люблю бесстрашных дураков.

— Я тоже. Присаживайся, господин офицер, к столу и будем вести разговор…

Колчаковец не оскорбился, его просто озадачило поведение пленника. «Что ж, пусть потешится», — видимо, решил про себя офицер и сел за стол.

Представьте себе ситуацию: трое связанных партизан, один хоть и просторукий, но безоружный, и на всех четвертых направлены дула винтовок и пистолетов. Неверно понятое движение — и смерть. А Николай сидит напротив колчаковца и рядится: «Кто у кого в плену?»

— Мы в ваших руках. Вы вооружены, мы — безоружны. И беспомощны. Все это надо переиграть. Прежде всего, прикажи развязать моим товарищам руки, возвратить им оружие. И мне тоже.

— Продолжай. Это очень интересно.

— Правда на нашей стороне. Если вы будете долго держать нас у себя, вам не уйти от расплаты. В семи километрах отсюда стоит отряд. В нем пятьсот сабель, а вас горсточка.

— Как там узнают, где вы и что с вами?

— Не вернемся к определенному часу, за нами отправятся в поиск… Давайте так договоримся… Вы нас взяли в плен вроде в шутку, а нам сдаетесь всерьез. Всем гарантирую жизнь. Я имею в виду рядовых. Что касается тебя… Такие вопросы там решаются. На месте. В отряде. Командир и комиссар…

— Великодушный ты парень… Готов отдать все, чем я, собственно, владею… За что ты сражаешься?

— За свободу.

— Какой тебе в ней толк? Что ты в ней смыслишь?

— В свободе я смыслю то, что она позволит мне, моим товарищам, тысячам таких, как я, как твои служивые, отнять у вас право думать, что мы — скоты, что мы ничего не понимаем…

Я сижу под стенкой, смотрю на Романа, думаю о той ночи, когда он в одном белье пришел к нам… Когда это было? Целую вечность назад. Вижу картину: отец сливает на руки Роману воду из ковшика, тот смывает кровь с лица и шеи… Слышу его глуховатый голос: «Во век не прощу себе этой оплошки!..»

А Роман Ворсонофьевич продолжает:

— Я думаю, товарищи, что память о таком человеке, как Николай Тихонович Казак, должна долго-долго жить. Знать, как он жил, боролся, как умер, должны не