Степные миражи - Семен Данилович Пасько

подвал. За ним лезет туда же и председатель наш, Борис Саввич. Парни стоят вокруг лаза, ждут. Что там? И мы здесь. Всей четверкой. Девушки по-прежнему у штабеля, но сегодня они не такие перепуганные, как вчера. К страхам, выходит, можно привыкнуть.

Первым из подпола выбирается Борис Саввич. Он бледен. И серьезен.

— Митрий… Писарь, — говорит он. — В уголке лежит. Калачиком согнулся.

— Он… Дмитрий Севастьянович, — подтверждает Илья Ильич, выбирается наружу, снимает с головы свою кургузую кепочку. Снимают фуражки и все остальные. Нам, ребятам, снимать нечего, все лето обходимся без головных уборов.

В последний путь писаря провожало все село. Могилу ему вырыли рядом с могилой Николая и его трех боевых друзей. На кладбище был митинг. Говорил Илья Ильич.

Читатель видит, что я спешу. Последние строки даже не пересказ того, что было, а скороговорка, хотя знаю — нужно писать как было.

Но что поделаешь!

Смутно помнятся похороны и дальнейшие события — строительство школы, два первых учебных года. Вижу отдельные картины.

Солнце висит над головой, но со строительства школы никто не уходит: приколачивают к стропилам последние тесины. Одна, две, десять тесин ложатся на место, и над площадью гремит восторженное троекратное «Ура!» Потом доморощенные музыканты — гармонист, два балалаечника — играют Интернационал.

Все новое, что появлялось в селе, помнилось долго и в течение долгого времени выделялось. Новая же школа ничем не заявила о себе. Поставленная на месте сгоревшей, сложенная из старых, почерневших от времени бревен, она сразу же вписалась в сельский пейзаж. Проснувшись утром, мы вышли на улицу. Прямо против нашего дома стоит школа. И такое впечатление было, что она испокон веков стоит тут.

— Перелицованное никогда новым не бывает, — сказал отец.

Собрали школу быстро, обмазали глиной и побелили еще быстрее, а учиться не пришлось: не нашли стекол для окон, кирпича для печей. Два года учились в снятых в аренду комнатах. И так как я, Кузя, Аркаша с Гришей жили в разных концах села, то и за парты сели в разных школах, и учили нас разные учителя и все по-разному. Я попал к Элеоноре Сократовне. Поскольку большинство умело писать палочки и крючочки, она повела нас дальше. Аркаша и Гриша попали к молоденькой новенькой «учителке» Екатерине Герасимовне. Она долго и настойчиво учила их красиво писать, читала для них сказки, рассказы, стихи. Илья Ильич из переростков собрал два пятых класса, в две смены занимался с ними в Народном доме.

Да, все это было. И, встречаясь, мы, старые друзья, делились, кто и что приобрел в школе, и часто дивились тому, что нас учат по-разному.

Возможно, поэтому и не очень-то ярко отложились в моей памяти два первых учебных года. Точнее, почти совсем не отложились. Нельзя же считать серьезным воспоминанием то, что однажды, рассердившись, Элеонора Сократовна треснула меня линейкой по голове, или что однажды я изо всей силы швырнул в товарища шапку, — не заячью, а новую, сшитую из телячьей кожи, — тот пригнулся, — шапка угодила в окно. Потом отцу пришлось вынимать два стекла из окна комнаты, в которой мы жили только летом, а зимой она пустовала (не было печки, да и топливо в степи дорогое).

Возвратившись из школы, отец, поглядел на меня, плечами пожал:

— Что из тебя вырастет? Одежда на тебе горит… Пуговки мать не успевает пришивать… Прямо с мясом выдираешь их…

Я молчал. Да и что можно было возразить? Если ты борешься с кем-нибудь, разве до пуговиц? Важно побороть. Не затронуть кого-нибудь, не подставить ножку — без этого невозможно!

V

Я никогда еще не видел свое село таким нарядным. Над сельсоветом, почтой, государственной лавкой, нашей неполной средней школой полощутся красные флаги. На площади врыты в землю два столба, к ним приколочена доска, а на ней шесть слов: «Да здравствует пятая годовщина Великого Октября!»

Это на одной стороне доски, а на другой лозунг короткий. Как выстрел: «Религия — опиум для народа».

Что такое «опиум» никто из андроновцев толком не знал. Ни Илье Ильичу, ни Роману, ни комиссару и в голову не пришло разъяснить людям, что же оно такое «опиум», поэтому каждый и все вместе понимали по-своему: опиум — это вроде такого напитка, хочешь — пей, не хочешь, не нравится — не пей.

Были лозунги и на сельсовете, и на здании почты. Какие — сейчас, полвека спустя, вспомнить не могу. И классы школы принарядились. Особенно зал для общешкольных собраний.

Собственно, зала не было. Между двумя классами была разборная перегородка. Когда шли занятия — в классах занималось по сорок мальчишек и девчонок, когда же снимали перегородку — тогда оба класса словно растягивались в длину и ширину и вбирали в себя до двухсот человек. Особенно в те дни, когда старшеклассники давали какой-нибудь концерт.

Сегодня вообще зал не вместит всех желающих. Во-первых, праздник, во-вторых, вчера учителя объявили по классам, что состоится встреча с героями гражданской войны.

«Кто? Когда? Где?» — посыпались вопросы.

— Завтра, в нашем школьном зале, а кто?… Сами увидите, — отвечали учителя и загадочно улыбались.

А зал весь в лозунгах: «Ученье — свет, неученье — тьма!» «Учиться, учиться и еще раз учиться. В. Ульянов-Ленин». Над возвышением — лозунг на кумаче: «Пламенный привет героям гражданской войны!»

…Одиннадцать часов утра седьмого ноября 1922 года. В зале яблоку негде упасть.

Пожаловали в школу и родители некоторых учеников. Человек двадцать. Места в зале для них не нашлось, они все сгрудились у двух раскрытых дверей, ждут начала утренника.

По коридору расхаживает Борис Чумак. На голове — сияющая золотом медная каска пожарника. Главного пожарника. Родион Родионыч вроде помощника. Летом сидит на колокольне, осматривает село и окрестности — не горит ли где? — зимой топит в сельсовете печки. Борис Саввич большую часть времени проводит внизу, присматривает за противопожарным хозяйством. Оно сложное. Пожарная машина с тремя кишками и двумя запасными брандспойтами, три бочки, три багра, три топора и две лошади.

Присутствовать на каждом большом собрании в школе (если туда приходят, и взрослые) Борис Саввич считает своим прямым долгом. Андроновцы — народ культурный, в присутственных местах открыто не дымят самосадом, курят в рукав, но и это возмущает Чумака.

— Это вам не хлев, а школа, храм науки, — повторяет он, и если заметит, что у кого-то дымится рукав, сразу же приглашает на крыльцо.

Распахиваются запасные двери, на возвышение поднимаются Илья Ильич, председатель сельсовета Роман Слюсарь, секретарь андроновской партячейки Алексей Кудряшов. Роман и Алексей садятся на табуретки, а Илья Ильич остается