Степные миражи - Семен Данилович Пасько

на подпруге; дойдет очередь до хомута, пожалуйста, голову наклонит. Хомут сам падает на землю. Так, чуть-чуть потянешь за клещи. Пока убираешь в чулан сбрую, Батареец стоит и ждет, следя умными рыжими глазами за каждым твоим движением. Если замешкаешься, тихо заржет: «Чего, мол, копаешься? Садись, поедем на толоку».

Садясь на Батарейца, не обязательно становиться на колесо дрожек. Берешь повод, Батареец опускает голову, ты ложишься животом на шею, конь острожно забрасывает тебя себе на спину.

Если в такую минуту случались поблизости мужики, то непременно кто-нибудь говорил:

— Шустрый у тебя сын, Данило.

— В дедушку пошел, — кто-нибудь поддакивал. — Он, дедушка-то, в молодости знаете какой был? Орел! Росточка небольшого, сам из себя вроде и невидный, а выстоять с ним хоть на лобогрейке, хоть на снопах, хоть у барабана молотилки никто не мог.

Шустрым быть каждому приятно, походить на дедушку, о котором с таким уважением отзываются люди, — тоже. Но я знал, что в моей шустрости больше заслуг Батарейца. Впрочем, коню похвалы ни к чему, а мне, что там ни толкуй, после таких слов хочется быть шустрым на самом деле, превзойти самого себя.

Это еще не все достоинства Батарейца. Его не надо путать. Привел на выгон, снял уздечку, сам поворачивай домой. Когда потребуется, снова можешь обротать. Это делали все: отец, дедушка, мама, я. Зато чужой ни за что не поймает Батарейца. Разве что аркан-удавку накинет на шею.

Дорога проходит мимо церкви. Я останавливаю Батарейца против внешних ворот, долго изучаю купол колокольни. На подступах к гнезду — обшивка поперечная, между досками есть, кажется, щели.

«Пожалуй, доберусь», — думаю я, с места поднимаю Батарейца вскачь. Поскорее освободиться.

На Нижней улице сворачиваю в переулок. Обычно рогатый скот, овец, лошадей выгоняли на толоку через плотину. Но мне показалось, что на это уйдет много времени. Лучше отправить Батарейца на выгон вплавь.

На берегу снимаю уздечку, сматываю повод в кольцо, замахиваюсь на коня. Тот недоуменно косит на меня влажный, умный глаз, послушно лезет в воду.

Дно у берега оказалось илистым. Батареец сразу же увязает по самое брюхо.

— Давай, давай… Нечего баловать… Плыви. На той стороне дно твердое, выберешься запросто, — говорю я.

Батареец делает еще несколько шагов. Дно уходит из-под передних ног, задние же прочно держатся в иле. Как ни высоко задирает Батареец голову, вода попадает ему в уши, ноздри, конь фыркает, трясет головой.

«Утонет», — пугаюсь я.

На лбу выступает испарина. Батареец — конь тяжелый, я ничем не могу помочь. Нужны люди. Оглядываюсь, смотрю на реку, на ближние гумна. Нигде никого.

Единственное, что может спасти Батарейца, это заставить его идти на глубину, тогда задние ноги выпростаются из ила.

Разворачиваю уздечку, изо всех сил стегаю коня концом повода. Батареец сигает чуть не на середину. Словно им выстрелили. Ноги высвобождаются.

Выбравшись на противоположный берег, Батареец по-собачьи отряхивается, бредет в степь. Ноги, брюхо, хвост в грязи. В таком виде нельзя его отпускать. Грязь засохнет, тогда ее и скребницей не отдерешь. Снимаю с себя одежонку, переплываю запруду, ловлю Батарейца, травяными жгутами старательно мою всего. И когда растирал брюхо, грудь, ноги, стирал и отжимал хвост, от Батарейца исходил приятный запах. И я дал себе слово никогда больше не перегонять Батарейца вплавь. Есть же плотина, или, как ее у нас называют, гребля. Построена она для того, чтобы умные люди не топили в запруде худобу.

III

Церковь у нас высокая. Два купола со стрельчатыми окнами уходят в небо метров на сорок. Стоит на площади у всех на виду. Каждый, кто впервые попадал в Андроновку, непременно останавливался, с удивлением цокал языком.

— Высоченная… Сажен тридцать будет, а? Интересно, как кресты поднимали?

Сторожила церковь Елена Белоглазка. У нее была настоящая фамилия: не то Шкёпа, не то Штёпа. Кто-то дал ей прозвище Белоглазка. Эта кличка навсегда пристала к ней. Уже в летах, она была удивительно проворной и скорой на расправу. Поймает кого — и подзатыльников надает, и уши надерет. А все из-за того, что в прошлом году один мальчишка полез за голубями, сорвался, сломал руку. Вот и вышел от людей наказ Белоглазке — не церемониться, гнать всех взашей. Я не боюсь сорваться. Лазить умею. Не страшно, если поймает Белоглазка. Даст тумака — поболит и перестанет. Хуже, что на площади живет директор школы Илья Ильич. Окна его квартиры смотрят на церковь. Бросит случайный взгляд в окно, и я буду обнаружен. Илья Ильич драться не станет. Он только посмотрит такими глазами, что тебя сперва в жар бросит, потом холодом обдаст. От стыда.

— Опять художествами занимаешься? — скажет он, постоит, покачает головой, молча пойдет прочь.

А ты хоть стой, хоть падай. Что такое «художества», я уже знал. Это все равно что хулиганство.

И наш дом стоит на площади. Меня могут увидеть и дедушка, и отец, и мать. Словом, опасность быть обнаруженным и строго наказанным грозила мне со всех сторон. Но и не попытаться добраться до соколиного гнезда я не мог. Очень уж заманчиво было заиметь птенца, приручить его. И потом, если я не добуду птенца сейчас, сегодня, то придется ждать следующего лета. Однако и тогда будут и Белоглазка, и Илья Ильич, и мои родители, и тот же строгий наказ гнать всех ребятишек взашей.

Размахивая уздечкой, я с равнодушным, скучающим видом обхожу церковь вокруг, смотрю на сторожку. На двери замок. Значит, Белоглазка куда-то ушла.

«Эх, была не была!» — думаю я, снимаю сапоги, вместе с уздечкой прячу в зарослях бурьяна, перебираюсь через ограду. Пять водосточных труб, тускло поблескивая круглыми боками в лучах заходящего солнца, сбегают от самого верха крыши к земле. Любая выведет на кровлю. Выбрал среднюю. Она в нише. В случае опасности можно спрятаться. Человек рядом пройдет — не заметит. Если сидеть тихо, не дыша.

Взбираться легко. Там более, что крючки, поддерживающие трубу, расположены густо, чуть не через каждый метр. Уцепишься за крючок руками, подтянешься, а потом снова, обняв трубу, двигаешься к следующему крюку.

Вот и крыша. Она выдается почти на полметра. Труба изгибается под прямым углом, идет горизонтально, затем снова вверх, заканчиваясь круглой чашей. В нее сбегает вода с водосборных желобов. Протягиваю руку к чаше, пробую ее на крепость: выдержит ли? Чаша пружинит, поскрипывает, но, кажется, держится в своем гнезде прочно. Будем пробовать.

Достаю край чаши второй рукой, повисаю над двадцатиметровой пропастью. Вниз не смотрю, может закружиться голова, так не долго и сорваться. Подтягиваюсь, хватаюсь за край желоба, ложусь