Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Не подумала, Ваня, не подумала, — говорит бабушка, берет ложку и хлеб. — Ты уж не сердись на меня, глупую… Старая я уж…

— В молодые тебя никто и не производит, — примирительно говорит дедушка. — Повезли зарывать, и пусть…

— Со страху…

— Ты и молодой не была казаком… — говорит дедушка, раздумчиво качает головой. — Войны-то уж не слышно… Даже зеленые разбежались по домам. Может, уже и там, на Дальнем Востоке, не стреляют, а война рядом… В смертях людских. В стороне от больших дорог живем, а довелось и смертей насмотреться, и страху хлебнуть… Сперва почту ограбили, потом купца убили, потом воровство, потом Николая и его трех товарищей изверги порешили… Ну, Роман им всыпал… Мало кто убежал… Потом каратели… Потом снова Роман… Палача повезли на погост… И еще будет горе… Кого-то обязательно убьют на войне…

— Не каркал бы ты, старый… — возмущается бабушка.

— Я не каркаю, я говорю, что может быть… Когда к Плевне шли… Идем. Дорога как дорога. Позади меня парнишка шагал. Возьми да и споткнись. Упал рукой на ветку. А та ветка подскочила и концом ему прямо в глаз… Домой по чистой отправили. С одним зрячим глазом. А ты «не каркай». Когда много народа на гулянку собирается, и то что-нибудь случается, а там — война… Хорошо, если все вернутся здоровы и невредимы… Да… Вон и Митрий Севастьянович… Не иголка же… Не мог же он на небеса вознестись. Помяните мое слово, а писарь тоже где-нибудь там… В школе. Его тогда, сердечного, одного в школу провели… Оттуда он не выходил. Серега! Ты все время тогда у окна торчал… Не видел Митрия Севастьяновича? Чтобы он из школы выходил?

— Нет.

— Там остался… Где же ему быть?

— Батя, что вы говорите! Чего бы он там сидел? — недоуменно говорит моя мать.

— Он и не сидит там…

— Вот… Может, сбежал куда.

— Сбежал… Сколько уж времени прошло, как для нас война кончилась. Давно бы вернулся, ежели б живой был… По-моему, нет его на свете.

— Господи! Да что вам втемяшилось? Подумайте, за что б они его? Чем он им помешал?

И бабушка кивает головой. Дескать, правда, за что? Дорогу колчакам не переходил, в армию идти не надо. И болезный.

— Помешал, не помешал… Для чего его первым схватили? Чтоб все вызнать… Кто супротив Колчака, кто большак, кто коммунист… А тот что же? Наверное, молчал. Ну, его и…

— Свят, свят… — крестится бабушка.

— Тут к месту, старая, за душу Митрия и поклоны можно покласть, — милостиво кивает головой дедушка. — Странно-то как бывает… Родился человек за тридевять земель отсюда. Радовались сыну отец и мать… Кормилец. А жизнь вон как рассудила. Закинула в степи да и на тот свет отправила.

Я внимательно слушаю дедушку и все-таки не могу понять, к чему и для чего все эти длинные рассуждения да еще за ужином. Ведь дедушка — ярый противник всяких разговоров за столом.

— Когда война… Разве у одного Митрия Севастьяновича такая судьба? Эге! Тыщи таких, про которых можно сказать: где родился, где крестился, а где с жизнью простился.

— Ну, что вы, ей-богу, заладили? — уже совсем сердито говорит мать. Что с человеком — никто не знает, может, он живой, а вы его заживо, в гроб кладете.

— Когда человека хоронят, а он живой, так тот потом две жизни проживет… Вот и пусть Митрий две жизни живет. Ежели встретимся — он простит мне, что я считал его покойником.

Этот довод обезоруживает всех. Если две жизни, то чего же? Пусть хоронит заживо.

Не пришлось писарю прощать дедушке то, что он раньше времени похоронил его: Дмитрий Севастьянович был мертв. Андроновке предстояло пережить еще один отзвук гражданской войны.

На второй день расчистка пепелища началась рано, с восходом солнца. Стояли жаркие дни. Было решено работать утром и вечером, а в самое пекло отдыхать. Грузились короба, растаскивались обгорелые доски и бревна, парни с помощью ломов разбирали фундамент, камни и кирпичи складывали в стороне.

И мы здесь были: я, Кузя, Аркаша, Гриша. Рылись в золе, разыскивали книги, обгорелые гвозди, всякого рода фигурки из расплавившегося, а потом застывшего стекла. Этого добра у меня уже была полная сумка. Больше всего я был рад находке — толстой маленькой книге. Про что — неизвестно, но она нравилась мне уже тем, что была не очень обгорелой.

Расчистка шла быстро. Свободны от мусора несколько классов, коридор, бывшая учительская. Нагрузили еще несколько коробов, и вот открылся лаз в подпол. Кто-то поддел ломом крышку, приподняли… Оттуда пахнуло тяжелым, удушающим запахом… Вновь взвигнули девушки, но не бросились бежать кто куда, а сгрудились возле штабеля камней, ждут, пока выяснится, что там в подполе?

Осторожно по ступенькам железной лестнички в подпол спускается Илья Ильич. Через минуту его голова появляется в рамке лаза.

— У кого есть спички?

Спичек ни у кого не нашлось. Курящие обходятся кресалом, кремнем и трутом, домохозяйки загребают в золу жар, чтобы от него, при надобности, серную самодельную спичку зажечь и развести огонь. И только когда никак иначе нельзя добыть огня, тогда лишь достается из-под замка коробок спичек.

— Ребята! Идите сюда! — зовет нас Илья Ильич.

С готовностью сделать все, что он прикажет или попросит, мы выстраиваемся возле лаза.

— Сбегайте ко мне домой, принесите фонарь. И пусть Элеонора Сократовна зажжет его. Только быстро. Одна нога там, другая — здесь.

Мы срываемся со всех ног, бежим за ограду, разгружаемся от бесценного добра — книжек, гвоздей, оплавков стекла, потом уж летим домой к Илье Ильичу.

— Эленора Сократовна! Эленора Сократовна! — стучим сразу в четыре выходящие на улицу окна. — Эленора Сократовна! Эленора Сократовна!

С треском распахивается окно, появляется голова жены Ильи Ильича.

— Что это значит? — строго спрашивает она. — Почему во все окна стучите?

— Мы же не знали, где вы, — говорит Кузя за всех. — Нас послал Илья Ильич. За фонарем. И чтобы вы его зажгли.

— Это еще зачем? День же…

— В подполе посветить.

— Зачем?

— Не знаем. Там что-то есть. Дух чижелый оттуда идет.

— Дух чижелый идет, — говорит она с усмешкой, скрывается в комнате, через минуту вручает нам фонарь.

— Вот… И запомните. Зовут меня не Эленора, а Элеонора Сократовна. Советую запомнить. Возможно, кого-то из вас мне придется учить. Понятно? Э-ле-о-нора Сократовна.

Чего же непонятного? Понятно. Бежим назад и вслух, каждый про себя, повторяем: Элеонора, Элеонора, Элеонора.

Илья Ильич берет фонарь снова спускается в