Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Если ты знаешь, что убегал, значит, рассказывал…

Я обезоружен. А так хочется послушать еще!

— Расскажите про Марамоновку, — тяну я.

— А что Марамоновка? Село и село. Большое. Дворов с тыщу. Дома каменные. На Ишиме камня всякого… Ломай, собирай… Город построить можно. Ишим — река… Не наш Шарык. Водяные мельницы крутит. Мельницы громадные… На восемь — десять поставов. Жернова — как колеса в киргизской арбе. Когда все работают, грохот такой, что выходишь оттуда пьяный… Едешь степью и не поймешь, кто глухой — ты или степь. Потом проходит. Враз. Как заслонки кто снимет с ушей. Раки водятся, пескари… Там много этого добра.

— Вот бы жить там, — мечтательно говорю я. — Уж я бы целыми днями пропадал на Ишиме…

— Дедушка виноват.

Для меня это новость. Причем тут дедушка? Я так и спросил.

— При том. Ходоком сюда ходил. От общества… С Украины. Было это годов тридцать тому… Понравился ему Шарык, а мог облюбовать Ишим. Правда, земли в Андроновке лучше, богаче. В урожайный год с десятины по шестьдесят пудов пшеницы собирали, а в Марамоновке — по тридцать — сорок… Овса у нас до ста пудов намолачивали, а там — семьдесят… Просо в Марамоновке совсем не сеют, мы же всегда со своей кашей. Лен, конопля, ячмень тоже у нас лучше родят. С другой стороны — Ишим. Рыбы сколько хочешь. Насолил пескарей, бери с собой в степь… Прибавка к приварку… Ешь — не хочу.

Дядя умолкает, выуживает из кармана длинными тонкими пальцами кисет, бумагу, закуривает. Табак у него удивительно пахуч, хотя и не фабричный. Пока дядя курит, я раскрываю клетку, даю кобчику поесть. Кормить следовало бы после того, как выполнит команду, но нет условий. Едем же. Пусть пользуется неудобством. Приедем в Салпэк, все по форме потребую.

— Вот в эту Марамоновку я и убегал к красным, — говорит дядя. — С Павлом Стеценко. Корешевали мы с ним, с Павлом-то. Верный мужик. Вместе три года в окопах просидели. Когда замирение вышло, домой возвернулись. Вместе. Чудно сперва было. Все в селе такое и не такое. Незнакомые откуда-то взялись. Потом разобрались… Малыши подросли… Я свою невесту и не признал сначала. Когда уходил на войну… Девчонка девчонкой была. Плечики остренькие, личико худенькое, а тут… Царица да и только… — Дядя Никифор улыбается. Мягко, просветленно.

— Полгода прожили ничего… Спокойно было в селе. А потом… Хоть глаза завязывай и беги на край света. То белые ворвутся, то колчаковцы, то еще черт знает какие. И все доказывают, что лишь они за правду стоят, что только они спасут Расею… И все дружно ругают красных. И бандиты, и христопродавцы, и антихристы… А какие они бандиты, если держали руку мужика, рабочего человека? Повернулось так, что если мы, бывшие фронтовики, не вступим в армию Спасения добровольно, то нас «попросят». Мы и подались в Марамоновку. Ходили слухи, что там красный отряд организуется.

— А почему к Роману не пошли? — спрашиваю я.

— Несерьезной показалась нам его задумка… Винтовки можно было еще достать, а припасов к ним? Где брать? Вот и подались в Марамоновку. Из дому вышли в полночь. На дорогах в то время неспокойно было. Всякие банды рыскали. И патрули белых. Тянулся народ в Марамоновку. Беляки перехватывали и к себе в строй. Не хочешь, отказываешься? Становись к стенке. Многие брали оружие. Кому хочется умирать?

«Да, умирать никому не хочется, — мысленно соглашаюсь я. — На себе испытал, когда сгоряча залез под эту дурацкую балку».

— Так мы с Павлом через Салпэк… Прямиком. До восхода верст двадцать отмахали. Почались прошлогодние сена… Не успели осенью вывезти… Сено в копнах всю зиму стояло в степи. Забрались в одну, перекусили, легли спать, чтобы ночью опять на Марамоновку шагать. Дремлю и слышу конский топот… «Павло! Ты спишь?» «Нет. Слышу…» «Неужто какие гады заметили?» «Откуда мне знать? Помолчи…»

«Где-то здесь спрятались, — донесся снаружи грубый мужской голос. А потом торжествующий возглас: — Нашел! Вот в этой копне… А ну, вылазь, кто вы там есть!»

— Пропали! — прохрипел Павло и покорно полез на свет. Следом выбрался и я. Нас окружил конный разъезд сабель в сорок. Все ребята рослые, как на подбор. Кони тоже один к другому. Смотрю я на кавалеристов, а у самого душа в пятках. Форма-то на кавалеристах белогвардейская!

— Кто такие? — спросил нас усатый молодой парень. Видно, начальник разъезда.

— Из Андроновки мы…

— Зачем сюда пожаловали?

— Сено посмотреть. Не растащили ли, не погнило ли?

Пожилой кавалерист подъехал к допрашивавшему нас начальнику, что-то шепнул на ухо. Тот нахмурился, пристально смерил нас взглядом, с ухмылкой спросил:

— Так говорите, пришли сено посмотреть? Не погнило ли?

— Так точно, господин… Извиняйте, не знаем вашего чина, — в один голос ответили мы.

— Здесь же покосы гавриловских мужиков… Это их сено. Чего так заботитесь о чужом добре?

«Все пропало, — подумал я. — Обман не удался, не поверили. Как повернется дело? Могут порешить». А Павло смотрит на беляка, снисходительно улыбается.

— Про то мы знаем, — спокойно отвечает мой друг. — Нужда погнала. Я с фронта пришел в такую пору, когда все люди откосились. Что припасла жена, тем и обходился. На месячишко не хватило. Снег почти сошел, а все равно рано рогатую скотину на пашу выгонять. Овца, ну, та уже не пропадет, а вол, корова… Беда с ними.

— Беда?

— Так точно.

— Почему вы одни пришли, без хозяев?

— Боягузы они. Сказали идите, выбирайте, вернетесь — скажете, какие копны приглянулись, а мы уж разберемся чье.

— С кем же ты разговаривал про сено?

Павел замялся, а у меня вообще все фамилии гавриловских мужиков из головы вылетели.

— С Пустоваровым, — сказал Павло.

— С Пустоваровым?

— Так точно.

— Когда же ты его видел в последний раз?

— Недели две назад.

— Гм… Странно. Месяц назад Пустоваров подался к красным и с тех пор домой не заявлялся, как же ты мог его видеть две недели назад?

Павло равнодушно пожал плечами.

— Может, три… С другими мужиками тоже говорили…

— Фронтовик?

— Так точно.

— Где воевал?

— На Румынском.

— Друг твой… Тоже фронтовик?

— Вместе воевали.

— Ну, вот что… Хватит комедию ломать. Верю, что фронтовики, что вместе окопных вшей кормили, а в остальном не верю ни на волос, хотя врете вы искусно.

— Какой нам резон врать? — спокойно возразил Павло. — Любого спросите… Корову сейчас на толоку не погонишь. Рано.

— Рано?

— Рано. Овца, ну, та, ясное дело, может пастись… Стрижет и стрижет.

— Овца может? Стрижет и стрижет?

— Точно…