Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Эту шутку Хакима мы слышали в каждый его приезд, и всякий раз она вызывала смех. Особенно был доволен дедушка.

— Ну и прокурат ты, Хакимушка… Мотри, услышит аллах, он тебе задаст…

— Моя с собой не вози аллаха… Он дома, — все с той же улыбкой отвечал Хаким и принимался уплетать борщ со свининой.

На второе Хакиму подавали сало. Ел он его обязательно с луком. Иногда съедал по две головки. Я смотрел на Хакима с чувством удивления и восторга: вот человек! Запросто ест злейшую горечь! Тут иногда съешь самую малость, и то слезы выступают на глазах, а Хакиму хоть бы что. Даже ни разу не поморщится. Макает в соль, с хрустом жует, покрякивая от удовольствия. Чудеса!

Пообедав, Хаким старательно мыл руки, полоскал рот, потом благодарил:

— Спасиб… Спасиб… Приезжай, Данила, в аул… С женой… Дорогим гостем будешь.

— Приеду, обязательно приеду.

И мы ездили. Летом, когда в ауле кумыса хоть зелейся. Я совсем маленький был, а помню, что жили двое суток. Хаким, вся его семья были радушными, предупредительными, словно мы для них самые близкие родственники. Угощали маханом[2], жирной наваристой шурпой[3], айраном[4] и, конечно, кумысом. А зимой отец попал к Хакиму впервые. Да и то из-за бурана. Оба были рады встрече. По закону степного гостеприимства, Хаким в первую очередь позаботился о Батарейце.

«Хочешь угодить гостю, хорошо накорми его коня», — гласит казахская пословица.

Батарейцу дали и овса, и отрубей, и душистого лугового сена, напоили подогретой родниковой водой. Батареец запомнил аул. Прошло года четыре с того случая, а и сейчас, куда бы мы ни ехали — в Гавриловку или в степь, на озеро коноплю мочить и в березовые рощи, пни на топливо корчевать, — Батареец, заметив дорожку, ведущую в аул Хакима, сворачивал на нее. Приходилось дергать за вожжу.

— Ну, куда попер, голова — два уха?

Батареец подчинялся команде, однако долго косил глазом на аул. Умей Батареец говорить, наверняка сказал бы:

— Сейчас лето. Травы везде вдоволь. Подогретая вода тоже ни к чему, а все-таки не мешало бы проведать хороших людей.

Словом, память у Батарейца замечательная. Ему ничего не стоило запомнить, где шагать, чтобы не дергали вожжи и грабли захватывали сразу три полосы.

Вообще, Батареец у нас герой. Однажды он спас отцу жизнь. И в этом деле главную роль сыграли память, ум.

Было это так. Февраль — самый лютый зимний месяц в наших местах. Не морозами страшен, а метелями и ветрами. Недаром Февраль любит иногда прихвастнуть: «Будь я на месте моего дедушки Декабря, семигодовалому волу рога бы свернул, все дома пораскрывал и солому по ветру развеял».

Декабрь улыбался, добродушно замечал: «Так, внучек, оно в жизни и ведется: бодливой корове бог рогов не дает».

Февраль свирепел, бесновался, швырялся снежными зарядами, но силенок хватало ненадолго. Поднималось солнце, и февраль сникал.

В этот раз ему удалось показать свой необузданный характер.

Утром, когда отец выезжал из дому, погрузив на розвальни двух валухов, чтобы продать их в Красикове, ничто не предвещало бурана. Над горизонтом висел оранжевый диск солнца, небо было чистым. Лишь далеко-далеко на севере, за Сухим Шарыком, белели редкие стрельчатые облака.

Приехал отец в Красиково в полдень, продал валухов, выехал в обратный путь. За околицей с удивлением заметил, что в природе произошла резкая перемена. От утреннего спокойствия не осталось и следа. По небу неслись темные тучи, в степи, насколько хватал глаз, снежные заструги курились: верный признак надвигающегося бурана.

«Может, вернуться?» — подумал отец и начал прикидывать, во что это обойдется. Ночевать придется на постоялом дворе… За себя четвертак, за лошадь четвертак… Потом ужин, чай, утром опять же завтрак. Карбованца два не досчитаешься. А задует дня на три — половина выручки уйдет.

Отец поехал дальше. Благо, до Андроновки всего пятнадцать километров.

Отец — не скупой человек. Его расчетливость имела свое объяснение. На носу первое марта, срок первого взноса сельскохозяйственного налога. Во время не уплатишь — начислят пеню. Небольшая беда. Пени набегут копейки. Главное — попадешь в список неаккуратных плательщиков. А это уже позор. На все село.

Пока ехал речной долиной — ничего, терпимо было, а выбрался в открытую степь… Тут так рвало и гудело, что отец еще раз оглянулся на Красиково: «Может, все-таки вернуться?»

Но Красиково и не видно. Потонуло в белесой, ревущей мгле.

— Ну, Батареец, держись, — сказал отец, подвязал треух, запахнул тулуп, подогнул под себя полы. Чтоб не поддувало.

Ветер крепчал. Временами порывы были такими сильными, что конь сбивался с шагу и сани сносило с дороги.

Отец запомнил: всю дорогу до Андроновки ветер должен дуть в правую щеку. Если Батареец собьется, возьмет в сторону, править надо так, чтобы ветер опять сек правую скулу. Едет, посматривает на белый от снега круп Батарейца, следит за направлением ветра, прислушивается к скрипу полозьев. Идут сани по снежной целине — один звук, по твердой наезженной дороге — другой.

Проехал километра два, а может и все пять. Ветер аккуратно слепил отцу правый глаз.

«Если и дальше так пойдет, то через часик дома будем, — думал отец. — А если закрутит… И угораздило же… Надо было сразу повернуть. Сейчас сидел бы в тепле, попивал чаек… Шут с ним, с валухом-то. Выкрутился бы. Можно продать ярочку. Хватило бы внести и второй платеж. Чтоб потом быть спокойным».

Батарейцу не впервые попадать в бураны. Никогда не терял присутствия духа. А тут и он начал волноваться. Нет-нет, да и поднимется вскачь. Видно, какое-то чувство подсказывало ему: надо торопиться, до наступления ночи попасть под крышу, иначе не миновать беды. Но резвости хватало ненадолго. И староват, и тяжел, и переметы мешали.

— Но, но, Батарейчик, — покрикивал отец, хотя знал, что это лишнее. Покрикивал больше для того, чтобы самому слышать свой голос, показать лошади: хозяин жив, бодрствует, в случае чего — придет на помощь.

— Ничего, Батареец, не робь… Пробьемся. Сдается мне — два раза дымком пахнуло. Значит, село близко. Я тебя награжу мерой овса. Слышишь? Будто собачий перебрех… Или мне показалось? — отец развязал треух, откинул воротник тулупа, прислушался. Выл и бесновался ветер, шуршал несущийся по степи снег, но собачий лай больше не повторился.

Отец снова завязал шапку, поднял воротник. Стало тепло и уютно. И ветер перестал сечь правую щеку.

— Тпру! Стоп! — остановил отец Батарейца. — С дороги сбились или ветер переменился?

Отец соскочил с саней, снял рукавицу, упал на колени, ползком обогнул розвальни.