Степные миражи - Семен Данилович Пасько

часы на тоненькой желтой цепочке. Митрофан как-то хвастался, что часы у него особенные, сделаны «поставщиком двора его императорского величества» Павлом Буре. Даже дети не верили Тарасенко. «Поставщик» — понятно. Это человек, который кому-то что-то поставляет. Но двор! Какой у царя может быть двор? А если и есть, то во дворе держат скот — коров, овец, лошадей, свиней. Не свиньям же, быкам да баранам поставляет часы этот самый Павел Буре! В глаза же Митрофану никто сомнений не высказывал. Как ни крути, как ни верти, а Митрофан Власович единственный в селе человек, у которого есть карманные часы.

Разговаривая, смотрел не в глаза собеседнику, а куда-то вниз: то ли на сапоги, то ли на штаны. Наверное, стыдно. Ведь он когда-то предал все село, скрывшись перед приходом колчаковцев. Может быть, потому и в гости никого никогда не приглашает, сам тоже ни к кому не ходит.

В поле Митрофан тоже не ездит, хотя когда-то и клялся, если его минует беда, жить как все: пахать, сеять, внуков растить. Тарасенко больше промышляет по базарам и ярмаркам. Скупит весной сотню ягнят, пустит в отару. К осени вымахают они в больших валухов, по три пуда каждый. Попадутся ягнята крудючной или гиссарской породы — клади все четыре. Приедет в Володарское или Казанку, Акан-Бурлук, а то и в Кустанай, поставит юрту, зарежет с десяток баранов и в котел… Желающих отведать молодой баранины всегда много. Пожалуйста, тридцать копеек фунт. Хочешь шурпы? Пожалуйста! Гони еще пятак. Самому же Митрофану фунт мяса обходится раз в десять дешевле.

Когда Митрофан вошел, все на минуту замолчали, переглянулись. Не часто его видели в гостях. Наверное, любопытство к заезжему человеку взяло верх. Интересно же поговорить с ним, расспросить, что делается в далеком мире, из которого Али Бурхан приехал к нам. Это тоже ведь мираж.

Митрофан Власович поздоровался, сел на лавку, огладил бороду, достал кисет, спросил:

— Не помешал?

— Чем ты можешь помешать? — ответил отец. — Люди вот тоже пришли…

Вернулся Али Бурхан. Переступив порог, взглянул на мужиков, весело сказал:

— О, да у меня гости!

— Вы уж извините, что беспокоим, — сказал Тарасенко.

— Зачем извиняться? Пришли и хорошо. Спать ложиться рано, сидеть одному в комнате — занятие не из приятных.

— И то правда.

Али Бурхан разделся, повесил пальто на гвоздь, сел к столу.

— Понравилось вам мое выступление?

— Понравилось! Чего там! — в один голос воскликнули все.

— За такое диво не то что четвертака не жалко, а можно и два пятиалтынных заплатить, — добавил Тарасенко.

Али Бурхан растерянным взглядом обвел мужиков, но ничего не сказал. Митрофан Власович вздохнул.

— С тех пор, как наше село стоит, вы первые с цирком приехали. Сами понимаете…

Но Али Бурхан не понимал, только молча кивал головой. Может быть, он думал: не повысить ли цены на завтрашнее представление? По пятаку с души — четвертная набежит. Есть над чем задуматься. А возможно, Али Бурхан просто обиделся? «Четвертака не жалко, можно и два пятиалтынных дать». Тоже удивил. Вот если бы вместо четвертака полтину не пожалел, тогда другой разговор.

Поднялся с места дядя Никифор, виновато улыбнулся, сказал:

— Вы извиняйте… Мы люди темные… Степь да воловьи хвосты.

— Слушаю вас.

— Скажите, гири у вас настоящие?

— Вот как… Вы сомневаетесь?

— Не то, что сумлеваюсь… Посмотреть бы…

— Я же кидал гири на помост… По грохоту… Впрочем, ладно, — сказал Али Бурхан, вышел из комнаты в сенцы, вернулся с двумя гирями, бросил их на пол. — Вот, пожалуйста.

По звуку, с каким гири упали на земляной пол, можно было догадаться, что они настоящие. Но дядя не унимался, прикинулся простак простаком.

— Вы почти голый выступали… В одних трусах. А в одежде, сейчас, сможете поднять все восемь гирь?

— Почему нет? Я готов.

Из сеней внесли гири, железную палку, похожую на коромысло, но которую Али Бурхан почему-то назвал грифом, хотя даже я знал, что гриф — не палка, не железный прут, а птица, похожая на беркута. Только голова и шея у грифа голые. Сам видел в книжке. Ну, раз силачу нравится называть железный прут грифом, пусть будет гриф.

Али Бурхан, как и там, на сцене Народного дома, подцепил четыре гири на концы грифа, закинул гриф на шею, взял две связанные гири в зубы, по одной в каждую руку, медленно распрямился, постоял, повернулся кругом, опустил тяжесть на пол, доверительно улыбнулся дяде. Весь облик Али выражал снисходительную доброжелательность.

— А если добавить еще пуда, скажем, четыре или чуть поболе, тогда осилили бы?

— Не пытался, но, пожалуй, возьму.

— Я зараз, — сказал дядя, поманил моего отца за собой. Оба вышли в сенцы. Вскоре возвратились с двумя мешками пшеницы. Мешки небольшие, пуда три каждый. Такие мешки в каждой семье были. Это чтоб дети могли носить их, женщины. Пока отец и дядя перевязывали мешки веревкой, прилаживали к грифу, Али Бурхан сидел у стола, смотрел на приготовления и улыбался.

— Вот столько поднимете? — обратился дядя к Али.

Тот молча встал, подошел к снаряду, взвалил его себе на плечи, подхватил остальное в зубы и руки, медленно выпрямился. Видно было, что груз дался с трудом. На лбу вздулась жила, лицо налилось кровью, побагровело. И вот тут дядя выкинул номер. Сзади подошел к Али Бурхану, взял его под мышки и поднял вместе с гирями и мешками, подержал, бережно опустил.

— Тяжело, — изумленно сказал дядя. — Так и пуп надорвешь.

Али Бурхан сбросил груз, повернулся к дяде. Во взгляде его были и растерянность, и возмущение. Он не находил слов. Все притихли, ждали, чем все это кончится. Растерялся и дядя. На его лице блуждала виноватая улыбка.

Али Бурхан пришел в себя, озадаченно протянул:

— Да-а-а… Чего же ты пропадаешь здесь, в этой… Андроновке?

— Живу.

— Живу… Поедем со мной. За год я из тебя настоящего циркового артиста сделаю. Понимаешь? Артиста! Не меньше двухсот рублей в месяц будешь замолачивать.

— А что делать? Гири поднимать?

— И гири, и новый аттракцион можно придумать. Силовой. Человеком станешь. С твоими физическими данными сидеть в этой дыре… значит, не уважать себя.

Дядя обиделся. И за себя, и за свое село.

— Почему же «дыра»? Скоро будет четыреста дворов. «Человеком станешь»… Я и так человек. Мне не за что не уважать себя. Работаю, хозяйство веду, детей ращу… Деньги всегда нужны, да мне совестно было бы их брать только за то, что матушка-земля наградила силой. Другое дело, лошадь вытащить, когда где-нибудь увязнет, или воз не под силу — волам пособить, когда