Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Принцип на принцип… Чтоб доказать…

— Умора! «Есть у змеи ноги, так он меня ударит, нет — так я врежу».

— Смешно, конечно, — соглашается отец. — А все-таки, зачем пришел батя?

— Я думаю, и новости рассказать, и про курбан-байрам вспомнил.

— Возможно… Ждать недолго… Через три дня узнаем.

Я лежу, смотрю в темное небо, думаю. То там, то здесь падают звезды, оставляя за собой легкий, тут же исчезающий серебристый след. Если бы не лениться и каждую ночь считать падающие звезды, уже набралось бы больше тысячи. Странно все же: падают, падают, а на небе их не убывает. Всегда горит Вечерняя, всегда делит небо надвое великий Чумацкий Шлях, всегда на севере висит Ковш. Илья Ильич называет его Большой Медведицей. Совсем не похоже. Лучше чем Ковш, названия не придумаешь. Есть ли на свете люди, которые знают, как какая звезда называется, почему звезды падают, а их все равно не становится меньше? Может быть, правда, что раз звезда упала, то где-то помер человек?

Поворачиваюсь на бок, но сон не идет.

Прохор Стукало… Мне, как и дедушке, тоже жалко его. Не по доброй воле ходил в колчаках. В тюрьме сидел, и он же виноват. Возможно, вот эта, только что сорвавшаяся звездочка упала по нему? Вот мой отец… Тоже могли взять в колчаки. И ему пришлось бы просить у людей прощения, и его звезда прочертила бы черное, бархатное, густо побрызганное известью небо. Без людского прощения, в постоянной вине перед такими же, как и ты, людьми — не жизнь. Моему отцу повезло.

Стоял январь тысяча девятьсот семнадцатого года. Порог нашей хаты переступил солдат. Серая шинель, серая шапка, серый мешок за плечами.

— Здравствуйте!

Крик, плач, слезы матери и бабушки, урезонивающий басок деда.

— Ну, будет вам… Завыли, как по покойнику. Вернулся — радоваться надо.

Солдатом был мой отец.

Когда прошли первые минуты встречи, улеглось волнение, высохли слезы, отец умылся, причесался, дедушка сказал:

— Ну, рассказывай, бывалый…

Отец протянул руки, грустно улыбнулся:

— Вот… На правой два пальца отрубило осколком, на левой — один. Безымянный не разгибается…

— Значит, вчистую?

— По чистой.

— Под счастливой звездой родился… Что с Никифором — не знаю, второй месяц никаких вестей… Иван… того уже нет. Убитый.

— Похоронку получили?

— Да.

— Давно?

— Полгода тому.

— Чего же мне не написали?

— На фронте и так не сладко, а мы про горе писать…

Но счастливая звезда, видно, отвернулась от отца. Каждые три месяца его вызывали в волость на врачебную комиссию. Там, в комиссии, наверное, думали: «Не выросли ли пальцы заново, нельзя ли отца на фронт послать?» Керенскому нужны были новые и новые полки, чтобы драться «до победного конца».

Потом Керенского не стало. Сбежал, переодевшись в женское платье. У нас в селе молодые парни надевают женские кофты и юбки, но только на свадьбах, когда ряженые ходят по селу, чтоб показать: вот как мы женим своего товарища, вот как нам весело! А так… Засмеяли бы… Хоть на край света беги от людских насмешек.

Как уснул — даже не заметил.

… Подняли меня чуть свет. Но степь уже жила. Над горизонтом прорезывался оранжевый ломоть солнца, в рощице звенели птицы, гудели комары. Дедушка сидел у костра, из куска бересты мастерил табакерку. Для чего она ему — и сам не сказал бы. За всю жизнь я не видел у него в зубах папиросы.

— Беги к родничку, умойся и завтракать станем. Сам варил кулеш. Молодым салом зажарил. Вкусно.

Вприпрыжку скачу к роднику. Трава мягкая, чуть влажная. И совсем не колется. Кажется, мог бы бежать по ней, не отдыхая, до курганов, что синеют далеко в степи.

Вода в родничке холодная, приятная. Не то что днем. Дневной, согревшейся от солнца водой умоешься — никакого облегчения. Еще жарче становится. А эта… Легко, свежо. Хочется даже пройтись колесом, но надо силы беречь. День, как год. Кланяться рычагу от восхода до заката — не забава.

IV

Три напряженных дня позади. Зайва есть. Поставлено девять копен сена. В каждой не меньше сорока пудов. Теперь со спокойной совестью воскресный день мы можем провести в ауле, на курбан-байраме. Пить кумыс, смотреть борьбу и конные скачки. Дедушка сказал, что у казахов ни один праздник не обходится без этого. Посмотрю и я.

Отец и дядя погрузили на дрожки бреденек (выберем время, закинем в Шарыке), мешок с продуктами — чтобы не похозяйничали волы. Дедушка первым усаживается, потом уж мы, и выезжаем на дорогу. Оглядываюсь на табор. Сиротливо стоят арба, грабли, сенокосилка. Перевожу взгляд на рощу. Волы задумчивыми глазами провожают нас.

— Никто ничего не украдет? — спрашиваю я.

— Не бывало еще такого в степи, — строго говорит дедушка.

— Как же волы?

— Дорогу к роднику знают, трава под ногами… Отдыхать к табору придут. И мы не до ночи будем сидеть в ауле. Скачки пройдут, половим рыбы — и домой.

Дорога поднимается в гору. В колее один-единственный след. Это отец неделю назад проехал на Шарык ловить рыбу. Сразу видно, что возвращался другим путем. От того, что по дороге мало ездят, вся она заросла травой. Над колеями висят цветы бодяка, розовые бутоны татарника, метелки свинороя. Все это цепляется за дубовые спицы колес, и спицы откликаются на каждое прикосновение мягким, мелодичным звоном.

Выезжаем на перевал. Снова оглядываюсь. Степь, березовая рощица, таборок, зеркальце родничка. Чувство такое, что мы покидаем родное жилище. Видно, уже привык. Возможно, еще и потому, что там осталась частица моего труда.

Впереди спуск, Шарык, за ним — широкая пойма с густыми зарослями бузины и краснотала. И юрты. Серые, черные, пегие, похожие на опрокинутые вверх дном громадные пиалы.

— Сам Салпэк пожаловал на празднество, — говорит отец.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спрашивает дедушка. — Где ты его видишь?

— Вон… На бугре белая юрта… У одного Салпэка такая.

— Хороший курбан-байрам будет, — подводит итог дядя Никифор.

— Скупой он, Салпэк-то, — возражает дедушка. — Не лучше нашего Митрофана. Сам не гам и людям не дам. Знаю я его как облупленного.

Салпэк — настоящий бай. У него триста лошадей и три тысячи баранов. Орава, на нее сена не напасешься. Салпэк и не припасает корм на зиму, приучил и лошадей, и овец круглый год подножным кормом обходиться. Придет зима — и лошади и овцы остаются в степи. Впереди идут лошади, которые копытят снег, достают траву, следом бредут бараны, подчистую выстригают ковыль. Салпэк тратится только на