Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Резон. Пожалуй, ты прав. А про Митрофана и Салпэка я расскажу Слюсарю. Он их приструнит.

— Салпэк другой сельсовет теперь… К новой жене переехал.

— Власть-то одна. Достанем.

Помолчали. Хаким снова наливает кумыс. Четыре пиалы. Моя осталась пустой. Почему? Уж если меньше всех, то только одну? Я выпил бы еще. Хаким заметил мое недоумение, сказал:

— Батыр… Ты потом попьешь кумыс… Целый бурдюк. Захочешь — два дам. А сейчас нельзя… — Хаким несколько раз тычет кулаком в бурдюк, кумыс булькает. — Так вот и у тебя в животе кумыс будет болтаться, когда начнешь байгу играть. Понимаешь?

— Ничего не понимаю, — чистосердечно сознаюсь я.

— Такой умный баранчук, и не понимаешь. Я с дедушкой говори, дедушка с твоим отцом говори, нарочно приходи на покос… Ты сядешь на мою лошадь… Байга играть станешь.

— Я? Байгу? Я…

— Не скажи «не смогу». Моя твоя научи. Пойдем.

Все встаем, идем из юрты. Хаким ведет нас к зимовке.

— Кобулица красивая. Бежит — ветер не угонится. Все получится. Только немного соображай надо. Все скачут — и ты скачи, все едут шагом — и ты шагом. Немножко соображай надо. Кобулица — ветер, птица. Сама принесет тебя в аул. Я сам поехал бы… Тяжелый. Шесть пудов. А ты легкий… Кобулица не пристанет.

Хаким заводит нас в сарай. Здесь в узеньком, обитом жердями деннике стояла серая кобылица. Хаким выводит ее на свет. Тонкие ноги, сухая морда, подвижные нервные ноздри. Свирепо кося глаза на посторонних, кобылица затанцевала, играя всем своим стройным, поджарым телом: скребла копытом землю, дугою изгибала шею, норовила взвиться на дыбы. Хаким что-то говорил ей по-казахски. Я ни одного слова не понял, но по выражению его сияющего лица, по сдержанной улыбке можно было догадаться, что он говорил кобылице ласковые, нежные, понятные обоим слова. Потом обвел всех завороженным взглядом:

— Ветер… Птица…

— Да, — восторженно шепчет дядя. — Огонь. Что ж, Серега, садись. И не ударь лицом в грязь. Чтоб нам не пришлось за тебя краснеть.

— Как? Сейчас? — изумляюсь я.

— Сейчас, — кивает головой Хаким. — Первым придешь — приза возьмем. Два барана мне, один тебе. За труд.

— Не… — пожимаю плечами. — Не справлюсь.

— Моя твоя научи. Держи повод, — строго говорит Хаким. — Седло для тебя припас. Стремена по ногам сделаем… Сейчас вынесу, примеряем…

Я беру у Хакима повод. Кобылица смотрит на меня недоуменным взглядом: что это еще за человечек?

— Не балуй, — грожу пальцем, хотя у самого замирает сердце от страха и волнения.

Кобылица скребет копытом землю, опускает голову вниз, пружинисто проходит вокруг меня.

— Побалуй у меня, побалуй, — говорю я.

Возвращается Хаким, сноровисто вскидывает седло на спину кобылице, затягивает подпруги.

— Игырушка, а не седло, — улыбается Хаким. — Давай садись… Вы поздно приехали… Немножко, а поздновато… Моя боись, как бы не ускакали другие…

Я смотрю на Хакима. Наши взгляды встречаются. В глазах Хакима — тревога. Про себя подумалось: «Вот же человек! Неминожко поздно!..» Так если мы опоздали, зачем же ты нас угощал кумысом, зачем все эти разговоры про Салпэка и Митрофана? Столько потеряли времени! Нужно было сразу о деле! Я бы уже прокатился на кобылице, хотя бы чуточку узнал ее характер. А теперь?

— Хорошо! — решительно говорю я. — Поеду.

Собираю поводья в левую руку, сую ногу в стремя, взлетаю в седло. Хаким удовлетворенно крякает, а дедушка снимает свой картуз, приглаживает для чего-то волосы.

Выезжаем со двора, направляемся вдоль аула. Туда, где стоит белая юрта Салпэка. Там сбор.

Хаким шагает рядом, держась за стремя. Я поглядываю на него сверху, слушаю последние наставления.

— Серега! Ты слушай. Никто не знает, как ходит моя кобулица. Недавно купил. Пока будешь туда ехать, ехай последним. Вот тебе лепешка. Начнет кобулица повод просить, ты ей лепешку в зубы…

— Она же взнуздана… Железо в зубах.

— Пускай. Выплюнет лепешку, снова дай… Лепешки не жалко. Когда лошадь жует хлеб, она тихо иди… Понимаешь?

— Понимаю.

— На место приедешь — в середину не становись. Становись с краю. Больше свобода. Шестнадцать верст много. Во всю силу сразу тоже не скакай. Пускай во весь дух версты за четыре… Передних тоже далеко не отпускай.

Чем больше говорит Хаким, тем острее я начинаю понимать важность поручения. Невольно в душу закрадывается страх. Все во мне напрягается. Как натянутая тетива. Что если не оправдаю надежд, приду последним? Что если забудусь, дам кобылице волю, она растратит силы впустую, на последних километрах не птицей полетит, а поскачет старым козлом, и все самые захудалые скакуны обгонят ее? Лучше бы помолчал ты, Хакимушка. Положись на меня. Как выйдет. Не сумею выиграть байгу, значит, мне еще рано доверять таких аргамаков.

У юрты гарцует человек тридцать верховых. Лошади всех мастей. Рыжие, гнедые, каурые. Седоки… Я внимательно окидываю глазами чуть не каждого. Ни одного моего сверстника. Все взрослые, здоровые парни. Как их обгонишь? Они заранее разгадают мои намерения. Окончательно падаю духом. Хаким говорит:

— Не боись… Они — тяжелый, ты — легкий. Пух. Кобулица — ветер. Ты всех обойди. Ты — бедовый. Только не боись!

— Я не боюсь, а… страшно.

— Что такое «страшно»? Когда плохой баранчук, он всего боись. Ты — батыр, не надо боись.

Хаким останавливает кобылицу, делает вид, что поправляет стремена, а сам дает последние наставления.

— Слушай хорошо. Вот юрта, вон там — вешка. Между ними надо проехать. Проехай по ту сторону юрта — не считай, по ту сторону вешки — тоже не считай. Понимаешь?

— Да, понял. Я буду с краю. Вдруг меня оттеснят в степь?

— Нет. Кобулица — ветер. Ты всех обойдешь, повернешь на дорогу.

Глубоко само собой вздохнулось. Трудная задача. На мои плечи свалилось такое, что если не справлюсь, не займу первого места, то подведу Хакима, дедушку, на всю жизнь ляжет пятно. Все с укором будут смотреть на меня. Нет, надо победить! Если, конечно, эта «кобулица» — ветер. А вдруг Хакиму только кажется, что она резвая, бежит — птице не угнаться? Чтобы застраховать возможный мой провал, говорю:

— Не выдохлась бы на последних верстах.

— Нет, — резко возражает Хаким. — Редкий кобулица. У нее четыре сапа.

Что такое «сап» — я знал. Есть конская болезнь «сап», а еще есть у лошади дырочки, соединяющие рот с ноздрями. Они тоже называются «сапами». У большинства лошадей в каждой ноздре по одной, а у кобылицы Хакима по два. Четырехсапая. Такой лошади не страшны пять верст. Легко проскачет. Остановишь, она несколько раз вздохнет и уже отдышалась.

Хватаюсь за последнюю возможность хоть немножко оправдать себя, если