Степные миражи - Семен Данилович Пасько

остальное испортится. А солонину никто у нас не любит. Говорят, что от нее зубы крошатся. Перепелок тоже не станешь каждый день кнутом стегать. Жалко. Красивая птица. Она как украшение в степи. Уж лучше жить на кулеше, а захотелось чего-нибудь повкуснее — можно рыбой разжиться в Шарыке. Для этого еще в прошлом году отец бреденек купил. Остаток сегодняшнего дня проведем на рыбалке.

Возле костров Хаким попросил остановить Батарейца. Отец натянул вожжи.

— Тпр-р-ру!

К дрожкам подошла Аннушка — жена Хакима. Курбан-байрам, у всех веселые лица, и только у этой маленькой сухонькой женщины на лице печаль.

Какое горе постигло ее, почему в ее черных глазах застыла неизживная тоска?

Вспомнилось давнее. Юрта. На кошмах сидят Аннушка, Хаким, мои родители — отец и мать. А мы с девочками обедаем в сторонке. Тоже на кошме. Смешливые такие девчушки. У обеих по сто косичек на голове, и на конце каждой косички — денежка. У обеих на шее нити монист самых различных расцветок. Легчайшее движение — и мониста, и денежки тоненько звенят. Все во мне веселило и забавляло их. И что я не умел брать рис пальцами, сложенными в щепотку, и что жир, когда ели мясо, стекал мне в рукава, и что хотел есть шурпу ложкой. И даже то, что у меня не бритая голова, смешило их.

Сегодня мы не увидели ни одной. Старшую украли. Этот случай был воспринят всем аулом как тягчайшее оскорбление. Организовали погоню, но виновных так и не нашли. Не нашлись и следы дочери Хакима. Степь она и есть степь. Ее не исходишь ногами, не обшаришь руками. Потеряться в ней человеку вовсе не трудно.

Ходили слухи, что в похищении дочери беркутчи Хакима участвовал и Салпэк. Но пойди, докажи. Может быть потому, что сюда, в аул на Шарыке, пожаловал бай, не было в юрте Хакима его младшей дочери? Отправил в какой-нибудь другой аул. Подальше от глаз жадного и бессердечного Салпэка.

Теперь для Аннушки любой праздник не праздник. Никогда не утихнет тоска по старшей дочери, вечная тревога гложет ее о младшей. Тоже ведь красавица. Тут уж не до веселья. Три года о старшей ни слуху, ни духу.

Как же не вспомнил об этой беде сразу, как только увидел Аннушку?

Смотрю на Аннушку, заглядываю в ее грустные глаза и думаю: что сказать ей, чтобы она догадалась о вспыхнувшей во мне сейчас ненависти к баю Салпэку, о сочувствии и уважении к ней, к ее горю?

Хаким что-то коротко говорит Аннушке, та молча кивает головой, и они вдвоем идут к казаху, что сидит у самой воды на разостланной кошме, попивая кумыс. Что Хаким и Аннушка говорили там — не знаю, но казах тотчас же встал, подошел к одному из котлов, длинной двухрожковой вилкой подцепил большущий, фунтов на десять, кусок мяса, передал Хакиму.

— Прокурат этот Хаким, — говорит дедушка. — Я знал, что он без гостинца не отпустит нас…

— Удобно ли брать, тату? — поглядывает на всех нас отец.

— В ауле всего-то человек триста… С детворой. Арвана весит пудов сорок. Если считать на фунты, так это же на каждого придется по пять. Два кило. Неужто можно столько съесть? Лопнешь.

Подходит Хаким, молча подает мясо дедушке. Дедушка подставляет край бредня, заворачивает, сует в сено.

— Ну, бывай, Хаким, — говорит дедушка. — Спасибо! Будет час — заезжай. Мы поехали…

— Прощай, — говорит Хаким, подает руку каждому. И мне тоже. И как при встрече добавил слово «батыр».

Когда отъехали, я оглянулся. Хаким и Аннушка стояли на берегу Шарыка и смотрели нам вслед. Я помахал им рукой.

— Спасибо, Аннушка!

Звук этот покатился по Шарыку и где-то замер далеко-далеко, а потом возвратился к нам:

— И… О… А… А… А…

Потом мы ловили рыбу в бучилах Шарыка. Всего два раза забросили, и попалось ведра полтора. Щурята, окуньки, пескари. Надолго хватит. Возможно, до конца сенокоса.

Вечером мы сидели у костра, ели арванину, которую пришлось доваривать, и молчали. Да и о чем говорить? У меня было такое чувство, что за эти несколько дней пребывания на покосе и поездки в аул я вроде бы взрослым стал.

И я вглядывался в сидевших рядом со мной дедушку, отца, дядю Никифора, думал: «Неужто они не рады тому, что я первым пришел, управился с Серой птичкой, заработал баранов?».

По лицам, по выражению глаз, можно было догадаться, что все-таки они довольны. Баран есть баран. И цена ему никак не меньше пяти рублей. Это же как с неба свалились. Но, видно, радость такое чувство, что предаваться ему нужно с оглядкой. Чтобы не стать слюнявым телком.

И я молчал. Молчал, смотрел в степь. Темную, бескрайнюю, с резкими огнями на горизонте, но не глухую. Возле кустов шумно вздыхают волы, позванивает недоуздком Батареец, где-то возле родника кричит перепелка: «Спать пора! Спать пора! Спать пора!»

Пора. Если не выпадет роса — встанем до солнца. А все равно мне не хотелось ложиться. Вновь и вновь всплывают в памяти картины байги, лица моих преследователей…

«На будущий год опять поедем на курбан-байрам» — сказал я себе.

РАССКАЗЫ

Ошибка

В глубине лесной дачи стоял рубленый пятистенок. Жил в нем лесник Тихон Иванович Торпан. Старый, давно собирающийся уйти на пенсию. Лес вокруг кордона тоже старый. Дубы такие толстые, что три человека, взявшись за руки, не могли обнять их. Говорили, что лес этот заповедный. Каждому дереву не меньше трехсот лет: появились они в то далекое время, когда еще даже дедов наших прадедов и на свете не было.

Один раз я отдыхал здесь. Приехал к Тихону Ивановичу, устроился в сарае. Постель моя — из свежего душистого сена. Спишь и чувствуешь все запахи разнотравья — чабреца, шалфея, медуницы, медвежьего уха. А еще пахло горьковатым молочком осота и полыни.

Встанешь утром — все пронизано золотом солнечных лучей. Трава, кусты, вода тихого, поросшего кувшинками пруда, ломкая крушина на его берегах и на старой замшелой плотине тонко окрашены в оранжевый колер.

Вставал я рано. Брал удочку, шел на пруд, садился под старой плакучей ивой и ловил карасиков. Уха из них синяя, вкус — тоже похвалиться нечем, а все-таки ловил каждый день.

Когда клев прекращался, относил корзинку с рыбой хозяйке, а сам брел в лес. Собирал землянику, малину, костянику. У меня и корзинка была такая, с тремя ячейками. Всегда строго следил, чтоб