Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Через четыре недели появится на свете выводок. Растить гусей нетрудно: они любят пастись. Заботы, хлопоты — не в счет: уход за птицей не обуза, а приятное занятие. Даже удовольствие. Каждый гусь обойдется не дороже рубля, потом пусть старик блаженствует всю зиму.»

Мысль эта понравилась бабке. Благо две курицы клохчут третий день. Одну искупала в холодной воде, чтобы перестала клохтать, другую собиралась зарезать. Теперь пусть живет, а искупанная пусть клохчет заново.

Мария Ефремовна пошла на базар чуть свет, выбрала яйца самые свежие и самые крупные. Прежде чем рассчитаться, долго выспрашивала: когда яйца снесены, какие гуси — белые, серые, пегие?

Вернулась бабка Маша домой, взяла старое сито, выстлала его соломой, положила яйца, посадила клушку. Та по-хозяйски переворошила яйца, уселась. Глянула бабка сбоку и руками всплеснула: три яйца не закрыты, хотя наседка — курица крупная, голландской породы. Забрала Ефремовна три яйца, стоит с ними посреди сараюшки, что делать — не знает.

«Может, та… искупанная сядет?» — подумала бабка Маша.

Искупанная не стала капризничать, охотно приняла гусиные яйца. И опять у Ефремовны неспокойно на душе. Не по-хозяйски получается. Одна наседка семь яиц греет, другая только три. Весь день хлопотала бабка Маша по хозяйству. Полола лук, чеснок, фасоль и все думала, какой найти выход, но так ничего и не придумала. Так и спать легла. К утру вернулся старик. Он работал подсменным сторожем на железной дороге. Два дня в неделю. Ефремовна к нему: что делать?

Старик пожал плечами:

— Тут, Машенька, ты всему голова, тебе и решать. Мне сейчас поесть, немножко отдохнуть, и пойду посудничек доделывать. Две недели вожусь.

Бабка собрала старику завтрак, пошла к колодцу, свежей воды принести. По дороге встретила соседку. Не очень-то они дружили. Мешали житейские мелочи. То бабкина курица забежит на соседский огород, то соседский поросенок — на бабкин. Сейчас у Ефремовны беда, забыла она о всех распрях и, как доброй знакомой, поведала соседке о своем горе… Так, мол, и так, соседушка. До следующего базара целая неделя, по хатам ходить не с руки — одной наседке так и придется греть три яичка. Соседка не осталась равнодушной, пообещала дать два гусиных яйца.

— Только позже, к вечеру… Когда снесутся мои гусыни.

Мария Ефремовна обрадовалась: прямо гора с плеч свалилась. Не было бы счастья, так несчастье помогло!

Вечером соседка, как и обещала, принесла два еще теплых яйца. Бабка тут же подложила их под наседку и к соседке:

— Сама-то как, обойдешься?

— Одна гусыня уже сидит. Эти две себе нанесут. Они у меня, как утки, долго несутся. Хорошего заводу. Прошлым летом одна семнадцать снесла, другая — четырнадцать.

Бабка взяла кошелек, чтобы рассчитаться с соседкой, но та руками замахала:

— Что ты, Ефремовна! Это вроде подарка… Пусть пойдут на пользу. Я от души. — И ушла.

Быстро пробежали четыре недели. В день, когда должны были появиться на свет гусята, Ефремовна поднялась с постели разом с восходом солнца и сразу же в сараюшку. А там… У той, что было семь яиц, два гусенка сидели на спине клушки и что-то убедительно доказывали друг другу: сяв-сяв-сяв; трое выглядывало из-под правого крыла, двое — из-под левого.

«Уже вылупились!» — умилилась бабка и прижала руки к груди. Потом выбрала гусят из сита, пустила на пол и в еще больший восторг пришла. Все пуховенькие, как игрушечки, но и все разные. Одни с черными лапками, другие — с красными, третьи — беловато-розовыми. И носики тоже трех цветов.

Бабка выпроводила гусят и клушку за дверь, на солнце, а сама назад, к другой наседке. И там три гусенка вывелись, сидели в гнезде и все пытались склюнуть блестящий глаз своей приемной матери.

Ефремовна осторожно подняла наседку, заглянула в гнездо. На дне лотка лежало два яйца: она опознала их. Это были те самые, что подарила соседка. Потемнело в глазах у бабки Маши.

«Как же так? Сама сказала: „От души. Пусть пойдут на пользу“. Денег не взяла. А из яиц ничего не вылупилось…»

Она взяла одно яйцо в руку, поднесла к уху. Прислушивалась долго. Никакого движения, никакого намека на живой, едва уловимый писк… Мертвое яйцо. Потом долго прослушивала второе.

«Тоже мертвое», — отрешенно подумала Ефремовна. И показалось ей — большей обиды ей еще никто никогда не наносил. Будто в душу плюнули.

Вывела клушку и гусят из сараюшки, дала поесть и этим, и тем, потом снова вернулась назад, забрала яйца, вышла во двор. Вот возьмет да выбросит их на огород соседке… А то швырнет под двери. Пусть знает.

Пошла к мусорному ящику, подняла крышку, осторожно положила оба яйца на давно занявшие желтые листья редиски и перья лука. Опустила крышку.

Весь день для бабки Маши были испорчен. Не умиляли даже гусята. Выйдет она в своих старых босоножках покормить малышей, те обступят ее и, вместо того чтобы хватать корм, клюют ногти на бабушкиных ногах, дергают застежки и, вытягивая шеи, что-то длинно-длинно говорят: «Сяв-сяв-сяв…» Ефремовна даже не улыбалась, а все думала о черном иезуитстве соседки.

Вечером старик позвал Ефремовну в кино. Дескать, идет интересная картина «Обвиняются в убийстве». Отказалась.

— Что-то нездоровится, — сказала она. Это была правда.

Ефремовна в самом деле чувствовала себя неважно. Никак не могла взять в толк: какое нужно иметь сердце, чтобы вот так черно поступить. Ладно, она, может, когда и сказала вгорячах крутое слово соседке, так ты меня накажи. Наседка-то при чем? Грела пять яиц, а водить придется троих.

Спала бабка Маша плохо. Все время кто-то незнакомый корчил ей рожи, показывал язык, потом оказывалось — это не язык, а длинная-длинная шея гусенка. Проснулась затемно, сготовила и завтрак, и обед, все отходы собрала в передник, пошла к мусорному ящику, приподняла крышку и… остолбенела: из ящика вытягивали шейки два желтых, черноклювых, пуховых гусенка. Один гусачок, это сразу видно. Ведет себя независимо. Увидел бабку, вытянул шею, что-то быстро-быстро заговорил:

— Шяв-шяв-шяв…

А другой гусенок — она, гусочка. Тоже что-то сявкает, но больше на товарища по несчастью оглядывается: мол, он расскажет. И кто мы, и что, и откуда взялись.

Схватила бабка Маша гусят и к старику. Вот какое дело… И вправду, от души дала соседка два яйца. Вывелись ведь, а?

Старик усмехнулся.

— А я что тебе говорил?

— Ничего ты мне не говорил… Потому что я тебе ничего не говорила.

— А я видел, как ты яйца в ящик клала, а им еще сутки греться…

— Чего же не остановил?

— Зачем? Там полно