Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Могу. Не в пользу сына.

— То-то и оно. Значит, вход этому зверю в мои хоромы заказан. У тебя три комнаты на трех человек. В двух комнатах втроем свободно разместитесь, а эту отведешь в полное владение зверя…

— У меня тут книги, служебные и деловые бумаги… Все порвет, все перевернет…

— Не успеет… Только на одни сутки, а там…

— А там?

— В Москву отвезу. Сын уже махнул в Кишинев, билет на самолет выправить… Сдадим в зоопарк. Редкий зверь, малыш… Думаю, вернут расходы по доставке, десятку-другую подбросят на мороженое детям, с меня и хватит… Вообще, зря я его взял, да что теперь делать? Назад не повезешь… Кто знает, куда его мать забежала, сам же он себя не пропитает.

— Ладно, — сказал я. — Если на сутки — пусть остается… Как-нибудь управлюсь.

II

Павел Тихонович ушел, а я остался посреди комнаты. Стоял и не знал, что делать дальше. То ли разговаривать с этим дикарем, чтобы к моему голосу начал привыкать, то ли оставить его в покое. Пусть сам осваивается с обстановкой, пусть думает, как быть ему в этом не понятном для него мире. Решил, что лучше не обращать на зверька никакого внимания. Захочет есть — найдет способ чем-нибудь заявить об этом, тут и я заявлю о себе.

Сел за стол, посматриваю на котенка, котенок на меня. Глаза у него желтоватые, смотрят не мигая. И так пронзительно, остро, что невольно начинаешь понимать: перед тобой не простой родственник домашних кошек, а собрат диких и свирепых тигров и лесных рысей.

В комнате тихо. Отсчитывает секунды будильник. Котенок прислушивается. И я вижу, что прислушивается он именно к этому размеренному, тикающему звуку. Стоял долго, изредка озираясь по сторонам. Потом, мягко ступая, прошел к двери, потрогал лапой, вернулся назад. Я молчал. Даже отвернулся, чтобы не смущать звереныша своим взглядом. Животные тонко чувствуют, когда за ними наблюдают, а когда нет.

Котенок забрался под диван. Оттуда выкатился белый теннисный шарик. Следом за ним из-под дивана пулей выскочил котенок, догнал шарик, схватил в зубы, с треском раскусил и выплюнул. Потом долго обнюхивал скорлупки. Он словно недоумевал: похоже на птичье яйцо, а совсем несъедобное.

А я про себя подумал, что это как раз тот момент, когда нужно начать разговаривать со зверем, все его внимание обратить не на поиски пищи, а на мой голос, после чего, как по мановению волшебной палочки, появится еда… Именно такую связь нужно дать зверенышу: «Мягкий человеческий голос — его внимание к этому голосу — еда».

Вышел я из-за стола, остановился над котенком, сказал:

— Ну, вот что, дружище… Среди людей так принято: попал зверь в руки — обязательно дается ему имя. Давай думать, как назовем тебя, как я и все другие должны обращаться к тебе. Пуфик… Сентиментально, старо, неоригинально. Дикарь… Оскорбительно. Скажем, попал бы я на Марс, и марсиане дали бы мне имя не Землянин, а Дикарь, мне было бы обидно. Ты обидеться не можешь, как бы тебя не назвали, но… Мне неприятно величать тебя Дикарем. Понимаешь?

Котенок не понимал, но с интересом вслушивался в интонацию моего голоса, смотрел мне в глаза и, когда я подходил к нему поближе, оскаливал зубы.

— Ну, зачем же злиться? Я не собираюсь тебя обижать. Ты мой гость. Пойдем далее… Васька. В нашей стране больше полумиллиона сел, деревень и хуторов… И в каждом селе десятки котов носят имя Васька. Как видишь, тоже не годится. Поэтому я нарекаю тебя именем Кока. Ко-ка. Сокращенное от Кот камышовый. Понимаешь? Ко-ка. Мало выдумки, но зато в этих двух слогах твоя родословная. Ко-ка! Кока, Ко-ка! Кот камышовый!

Повторяя подряд десяток раз эти два слога, я пристроил на кончике своей мохнатой тапочки кружочек колбасы, осторожно подвинул ногу под нос котенку.

Обоняние у представителей семейства кошачьих поразительное, камышовые коты — не исключение. Кока потянул воздух, завертел головой, я еще ближе подвинул ногу… Кока схватил колбасу, проглотил, почти не жуя.

— Значит, тебе знакомо понятие «охота», знаешь ты и вкус живой добычи, — сказал я и снова пристроил на носок тапочки кружок колбасы. Кока не заставил меня подвигать ногу поближе к его морде: он немедленно накрыл тапочку лапами, из-под лап выхватил добычу, быстро разжевал и съел.

— Вот так и начинается приручение, Кока, — усмехнулся я, сел к столу и начал уже основательно кормить котенка чайной колбасой: отрежу кусочек, пристрою на носке тапочки, спускаю ногу на пол. Пока Кока жует, я на носок другой тапочки пристраиваю новый кружок колбасы… Малыш оказался прожорливым, съел чуть не полкило. Возможно, что и еще ел бы, да я больше не дал, побоялся, что объестся и ему плохо станет.

— Что дальше будем делать? — спросил я Коку. — Не знаю, как тебе, а мне надоело быть все время в напряжении. Утомительное ты существо. Поел, иди-ка ты в угол и ложись отдыхать, а я своими делами займусь. И не когти ты мои тапочки, пусть и они отдохнут.

III

Как ни был занятен камышовый котенок, часов через пять я уже ненавидел его. Просто какое-то наказание. В разное время у меня были на воспитании волчонок, лисенок, сердитая харза, не менее сердитый кидус, но ни одно животное не проявляло такой враждебности и непримиримости в отношениях со мной, как этот плавневый звереныш, ни одно животное не чуралось ласки, во всяком случае, хотя бы намеком понимало человека, когда тот подходил к нему с добрыми намерениями. О таких животных, как медвежата, я уж не говорю. То по-настоящему добродушные, смышленые звери, и к человеку чуть не с первого дня относятся если и не с дружбой, то обязательно с любопытством. А Кока… В некотором роде это сплав злобы, ярости, недоверчивости, вооруженный острыми когтями и острыми зубами, готовыми в любую минуту впиться в твое тело.

«Ничего, Павел Тихонович! Я, кажется, уже придумал тебе казнь. По воскресеньям ты любишь возиться с пчелами. Рамки осматривать, гнезда лишних маток вырезать… Приду-ка я к тебе в гости, захвачу с собой флакон духов. Незаметно побрызгаю твою „пасечную“ одежку, а то и сетку… А то еще прихвачу с собой некоторую толику нюхательного табаку и попудрю тебя… Пчелы тебя так искусают, так изжалят, что твое лицо вспухнет, глаза заплывут, и ты целую неделю не сможешь смотреть на этот расчудесный мир!» — мстительно думал