Степные миражи - Семен Данилович Пасько

поспешил навстречу. Пожал руку, быстрым оценивающим взглядом скользнул по моей одежде: камлейке[7], надетой поверх фуфайки, ватным брюкам, ичигам, — и остался доволен.

— По-охотничьему оделся.

— Пестраков! — окликнул моего товарища приемщик. — Сам едешь — это еще понятно, но людей зачем тащишь на сомнительное дело?

— Забыл тебя спросить, — огрызнулся Николай Сидорович и потянул меня за рукав. — Идем.

— О чем это он? — спросил я.

— A-а, брось… Его послушать, так и в лес не надо ходить.

Я не стал приставать с расспросами, однако замечание приемщика насторожило. В самом деле: сперва Пестраков опроверг показания барометра, а сейчас, оказывается, и пушник в чем-то сомневается. Но отступать поздно. Уж коли пошло на то, пусть мы съездим впустую, пусть ничего не убьем, но… Целую неделю я буду жить на природе, без осточертевших мне цифр и бумаг!

Свернули в узенький переулочек, зашли во двор третьего домика. У небольших яслей стояли три лошади, в стороне, под забором лежала охотничья утварь: кукуль[8], палатка, каминок[9], разобранная нарта, две пары лыж, мешок с продуктами. Здесь же, свернувшись калачиком, спала огромная собака.

— Знаешь что? — сказал Пестраков. — Сейчас полдень. Темнеет в шесть. Если выехать, скажем, через полчаса, то свободно доберемся до места засветло. Всего-то верст тридцать пять. Транспорт у нас хоть куда. Вот они, три рысака. Звери!

— На лошадях в тайгу?

— А что?

— Что мы с ними будем делать? Пасти, поить? Расчесывать хвосты? Какая ж это охота? И зачем три лошади?..

— Чтоб быстрее. Одна тебе, другая мне, на третьей поедет Митя… Он в комнате сидит. Приедем на место — заберет лошадок назад. А домой выберемся сами: выпадет снежок, соберем нарту, лямки на грудь — и пошел. Дешево и сердито.

— Ну что ж… Ехать, так ехать.

Не буду писать о том, как мы навьючивали наши охотничьи пожитки. Интересного тут мало. Приторочили к седлам свертки, крепко увязали веревками — и караван готов к походу. Дорога — обычный таежный путь, местами пролегал через болотные топи, тянулся по тощим березнякам, а иногда пересекал ольшаники. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за вьюки. Как и предполагал Пестраков, на Пинычеву прибыли засветло. Если бы не собака, прибыли бы еще раньше. Она оказалась совсем дряхлой, все время отставала.

Палатку разбили на пологом склоне холма, густо поросшем старым тополевым лесом. В десяти шагах шумел и плескался приток Пинычевой — Валабрам.

Нарубили дров, приготовили постели, потом уж взялись за ужин. И хотя рядом звенел каменистый Валабрам, вздыхал и шептался лес, фыркали лошади, пасшиеся рядом с нашей палаткой, вокруг стояла удивительная тишина. Было что-то волшебное в этой осенней ночи, в этой ночной тишине, бормотании Валабрама.

Я не пожалел, что поехал с Николаем Сидоровичем в эту глухомань. Общение с тайгой заражает меня бодростью на многие-многие недели. А это что-нибудь да стоит.

II

Верховье Пинычевой — глухой необжитый край. В летние месяцы сюда почти не наведывается человек. Осенью иногда можно встретить одинокого шишкаря, заготавливающего кедровые орехи. Лишь зимой край оживает. Почти у каждого ручейка стоят палатки звероловов. Через горы, по льду рек — всюду проложены лыжни. В такое же время, как сейчас, здесь ни души. Идите десять, двадцать, сто километров — никого не встретите.

Собрав в обратный путь Митю, оказавшегося воспитанником детского дома, мы привязали собаку в палатке, подвесили продукты на дерево, чтобы случайно не попортили горностаи или бурундуки, и тронулись в путь. Солнце еще не взошло. Иней, толстым слоем укрывавший землю, лежал не тая. Всюду следы землероек и мышей.

— А барометр у меня точный, — сказал я.

— Что? — остановился Пестраков.

— Я говорю: барометр у меня точный. Ни на завтра, ни на будущую неделю не показывает зимы.

— А! — весело рассмеялся Николай Сидорович. — Поясница подвела… Как заболит — перемены погоды жду. Видно, простудился. Однако вернемся с удачей: видишь — инеек. Нападем на переногу[10].

— Может быть. Но… не так-то легко взять соболя в такое время.

— Возьмем. И поищем оленей…

Прошли вверх по реке до Глухого распадка, свернули вправо, в горы. Тропа петляла вдоль сухого русла, по которому весной и после дождей низвергается с высот вода.

На одной из террас вспугнули стаю куропаток: издалека заслышав нас, они снялись и улетели.

Подъем становился все круче. Постепенно менялась растительность. Тополь уступил место каменной березе, береза — кустам кедрача, между которыми то там, то здесь красовались кусты рябины с оранжевыми кистями ягод, затем пошли заросли гибкой ольхи и, наконец, голые камни. Ни травинки, ни былинки. Лишь кое-где зеленели подушечки незнакомого мха.

Иней начал подтаивать. Под лучами поднявшегося над сопками солнца склоны гор блестели, будто сделанные из топаза.

Пестраков быстро и уверенно перепрыгивал с камня на камень, подвигаясь к небольшой расселине в хребте. Сотня-другая шагов — и мы у цели. Усталые, но довольные.

Отсюда открывался вид на узкую долину, вытянувшуюся на много километров с севера на юг. Всюду поднимались покрытые лесом холмы. И было такое впечатление, что они выглядывают друг из-за друга. Дальше высился безымянный хребет — холодный и угрюмый. По прямой до него не более четырех километров.

Прошли дальше. Перед нами открылся кратер, и за ним — пролом.

— Оттуда должен быть лучший обзор долины. Спустимся? — спросил меня Пестраков.

— Почему бы и нет?

И вот он — пролом.

Пестраков поднял бинокль к глазам. То же сделал и я. Мы внимательно осматривали каждую ложбинку, каждый карниз, каждый гребень: всюду только голые камни, снег на вершинах, и ничего живого.

— Ты гляди. И вправду не сегодня-завтра снег выпадет. Это уж совсем плохо, — с горечью воскликнул Пестраков.

— То есть почему плохо? Я тебя не понимаю.

Пестраков сказал:

— А ты посмотри вон туда.

— Что там?

— Вот тот большой тополь видишь? На левом склоне седого холма? Самый высокий?

— Да, да. Вижу.

— Бери через него на хребет. На четверть ниже вершины. Только стань сюда.

Мы поменялись местами. Я направил бинокль на склоны хребта. Шарил по ним долго, но ничего особенно зловещего не находил. Неожиданно в окуляры попало что-то живое. Оно двигалось. Присмотревшись, узнал медведя. Громадный, и по всему видно, старый. Такие исполины, как этот, редко встречаются даже в самых глухих местах. Что высота, что длина — все внушительных размеров.

Не только этим заинтересовал зверь. Сперва я не мог понять, что он делает. Потом уж догадался: роет берлогу. Мощными когтистыми лапами медведь сдирал землю, выворачивал камни, отбрасывал их в сторону.

— Бывает, что медведи за полмесяца до снегопада ложатся