Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Я схватил ласку за загривок. Зверек злобно оскалил зубы и попытался укусить меня в руку.

Конечно, ласка — это не добыча, а так, пустячок. И цена ей — грош. Я посадил ее в кармашек рюкзака. Мол, покажу Николаю Сидоровичу, а потом выпущу. Пусть живет.

Потом обследовал пространство до хребта, но ничего не обнаружил. Пришлось возвращаться к палатке. Да и тянуло меня туда: хотелось узнать, как дела у Николая Сидоровича.

Пестраков сидел в палатке. Он был задумчив, даже хмур. Я поздоровался.

— Ну, как у тебя? — спросил он.

— С добычей, — ответил я и вытащил ласку. Он так и впился в нее глазами.

— Живая?

— Как видишь.

— Что ты с ней хочешь делать?

— Как что? Выпущу.

— Слушай. Подари ее мне. Ну что тебе стоит?

Я промолчал.

— Не хочешь подарить — давай обменяемся. Я тебе оленя, а ты мне ласку.

— Разве уже добыл волков?

— Эге! Какой ты скорый, повозиться придется. Но от меня они не уйдут.

— Уверен?

— А чего ж… конечно. Думаю, что доконаю я их. Продумал все как следует. А ты что, не веришь?

— Не то что не верю. Я же вообще не знаю, как и что ты там предпринимаешь.

Пестраков рассказал. Волки, преследуя оленя, стараются его остановить. Как только олень повернется к ним рогами, вожак, самый старый и опытный, кидается ему на грудь. Борьба продолжается недолго. Через секунду несчастный олень уже бьется с разорванным горлом. Остальные набрасываются на поверженное животное, вспарывают ему живот. Вот Пестраков и решил в шерсти оленя, выторгованного у эвена Василия, искусно запрятать ампулы с ядом. В пылу борьбы звери раздавят ампулы. А яд сильнейший. Достаточно одной капле яда попасть на язык — и хищник немедленно погибает.

— Ну и что, не пришли волки?

— Почему не пришли? Пришли. Но оленя не взяли. — То есть как это не взяли?

— А так. Волки вплотную подошли к оленю и всю ночь прямо рядышком просидели возле него, а напасть так и не решились.

— Неужели почувствовали запах яда?

— Нет, не то. Я привязал оленя цепью. Олень волновался, прыгал, цепь звенела… Звери опытные, стреляные и травленые не раз… Поняли, что раз звенит металл, тут что-то неладное… Ну, и не решились напасть.

— Да-а… Привяжите вы его веревкой — и все было бы в порядке. Но… знаете Николай Сидорович, мне, по правде говоря, жаль оленя.

— Гм… — усмехнулся Пестраков. — А мне думаешь, не жаль?

— Ничего не понимаю, — откровенно признался я.

— Потом, потом… Все разъяснится, — ответил Пестраков. — А что страху олень натерпелся. Что ж… Чтобы спасти стадо, пусть потерпит. Зато жить будет. Должен бы остаться живым… Так я думаю.

— А ласка для чего?

— Ласка вот как нужна! — и Пестраков провел рукой поперек горла. — Для обмана волков… Неудачи никак не должно быть.

— Ну что ж, возьми, — сказал я.

После обеда Пестраков побежал к чуму. Туда же отправился и я, предварительно смастерив для ласки клетку из прутьев — нечто похожее на вершу, которой рыбу ловят.

Николай Сидорович опять ворожил над оленем. Ампулы с ядом пристроил не только на шее и на животе, но и на спине, и в паху. Даже в шерсть коротенького хвостика пристроил ампулу.

Перед сумерками Николай Сидорович отвел оленя в лес. К себе мы не пошли, решили провести ночь в чуме Василия, около костра.

В полночь послышалось завывание волка. Робкое, тихое, словно зверь пробовал — не потерял ли голос. Мы насторожились. Но дальше, как ни напрягали слух, ничего расслышать не могли.

Пестраков часто выбегал из чума, подолгу стоял на ветру, ловя звуки.

Тайга молчала. Только в горах вздыхал и ухал ветер.

Перед рассветом раздался крик оленя, полный смертельного ужаса, тоски и отчаяния. Он повторялся раз за разом, то поднимаясь до высоких, душераздирающих нот, то падая до низкого хрипения, словно животному кто-то жесткой хваткой сдавливал горло.

Я сидел перед костром, прикрыв уши ладонями, и смотрел на Пестракова. Лицо его менялось ежесекундно: то принимало выражение откровенной радости, когда олень трубил, то становилось озабоченным и злым, когда животное молчало.

Олень протрубил еще раз и смолк. Наступила тишина. Слышно было, как посапывал под шкурами Василий.

— Бежим! — Пестраков вскочил на ноги, перекинул через голову ремешок от ружья, устремился к выходу. Я последовал за ним.

Рассвет только занимался. Серебрились пики хребта. Мы бежали к подножью старого вулкана. Несмотря на свои годы, Пестраков был легок в беге. Я едва поспевал за ним. Перемахнув через ручеек, взяли влево. Еще немного пробежали, и я увидел оленя. Он стоял между двух березок. Когда мы приблизились, олень поднял голову, жалобно замычал. В глазах его заблестели слезы. Он с таким доверием и радостью смотрел на нас, что я не выдержал и отвернулся.

— Николай Сидорович, надо это кончать. Это не охота, а зверство.

— Думаешь, мне не жалко, — сердито глянул на меня Пестраков. — Что ж я, по-твоему, сердца не имею? Вот и цепь для того, чтобы они его не тронули. А страх… Чего же? Страху, конечно, олень натерпелся.

Возвращались молча. Пестраков угрюмо смотрел себе под ноги. Я пытался заговорить с ним, он отвечал нехотя, односложно: да или нет.

После завтрака я спросил:

— Николай Сидорович, может, пойдем за соболями? Ты в один конец, я — в другой. Глядишь, и повезет.

— Сегодня последний день… Я должен их потравить…

— Опять оленя вязать?

— Нет…

— Твое дело, — сказал я. — А то, может, все-таки пойдем?

— Нет.

Весь день я бродил по тайге. Поднимался на холмы, спускался в распадки, обшаривал чащи.

Легкие струи испарений поднимались над рекой, оседая кристаллами инея на ветвях деревьев. В заводи резвилась стайка гольцов в осеннем ярко-красном наряде. Они ныряли на дно, что-то там подбирали, потом снова поднимались к поверхности, выставляя оранжевые плавники.

Я зарядил крупной дробью правый ствол и, когда стайка рыб всплыла, выстрелил в самую гущу. Несколько гольцов перевернулись брюхом вверх и, тихо покачиваясь, поплыли вниз по течению. Нужно было поспешить, чтобы на перекате перехватить их.

В тот самый момент, когда я уже готов был спрыгнуть с берега в воду, на камни буквально из-под ног выскочил… соболь. Где он был, я и сейчас не могу сказать. Возможно, спал прямо на открытом месте, а может, караулил рыб, притаившись за камнем.

В мгновение ока соболь махнул на дерево, перепрыгнул на соседнее. И могло статься, что он ушел бы. Но