Степные миражи - Семен Данилович Пасько

и приходится вешать на шею лошади ботало. Гремит оно, звук разносится далеко окрест. Но и ботало не всегда выручает. Напасется лошадь, встанет под кустом и спит. Ботало молчит. Тогда пойди найди лошадь. Хорошо, что лошади благоразумные. Днем спокойно бродят по тайге, а начнут спускаться сумерки, тянутся к человеческому жилью. Мало ли что может случиться в этой глухомани! Волки, медведи… Нет, уж лучше на бедной траве провести ночь, но рядом с хозяином, хотя он и спит, и окна черными глазницами смотрят на темную, молчаливую тайгу.

В последнюю вылазку на рябчиков Евгений Михеевич спросил меня:

— Ну и как?

— Ничего… Нравится.

— Не надоело быть мальчиком на побегушках?

Я растерялся. На какой-то миг потерял дар речи. Наконец, собрался с духом, выдавил:

— Я же не на побегушках… Вы же только один раз доверили мне нести глухаря. Того… Большого… Мошника. И никуда не посылаете.

— Рад бы послать, да тут, брат, некуда. Тайга.

Я повеселел.

— А что первым поднимаю убитую птицу, так вы всегда долго копаетесь после выстрела. И для меня это удовольствие.

— Вот что, парень, — строго сказал Еретнов. — Нужно скопировать шесть планов… Для каждого мастерского участка по одному. У тебя рука твердая. Сносно нарисовал диаграммы, неплохо вычертил графики. Думаю, что и с этим делом справишься. Если, конечно, постараешься.

— Чего же? Раз надо, сделаю.

— Работу надо выполнить в неурочное время. У тебя своей прямой работы предостаточно. Разноска, учет, переписка ведомостей… За планы мы начислим тебе соответствующую плату.

— Я и так…

— «Так» мне не нужно. Мне нужно за плату. Получишь деньги, пойдем к Шадрину… Старый промысловик. У него четыре ружья. Бельгийское, тулка, ижевка, одностволка. Чьего производства — не знаю. Купил он ее для сына. Сын теперь большой, в армию призвали. Ружье висит без дела. Вот и купишь себе эту пушку. Двенадцатый калибр. Захочешь промазать — не сможешь. На семьдесят шагов накроет цель.

— Я? Ружье? У меня будет ружье? Да я десять планов…

— Десять не надо. Только шесть для нового участка. За шесть вечеров управишься.

«Шесть вечеров! Тоже сказал… Я за две ночи управлюсь», — подумал я, но промолчал.

Вернулись домой поздно вечером. Пока жена Еретнова, — беленькая, маленькая, в красном цветастом халатике, — собирала для нас ужин, мы ощипали рябчиков, потом похлебали щей, съели по две котлеты из медвежатины. До чего же вкусная штука эти котлеты! А кофе? Десять чашек можно выпить за один присест!

В свою каморку, отгороженную в углу общего барака, попал часов в десять вечера. Хотелось спать. Находились в тайге досыта. Но я пересилил себя, сел чертить планы. На каждый лист уходило часа полтора. К утру у меня было три готовых схемы. Можно было полностью окончить, но у меня не нашлось синей туши, — ручьи и речки оставались ненанесенными, — но то пустяк. Потрачу еще минут пятнадцать на каждый лист, и можно сдавать. На другую ночь я скопировал остальные, нанес все детали, свернул кальки в рулон, лег спать. Было около двух часов ночи. Настроение приподнятое. Сон не шел. Зажмуривал глаза, старался думать о чем-нибудь скучном, обыденном, чтобы сморило меня, а перед глазами — одностволка. Пушка двенадцатого калибра! Вот бабахнет, так бабахнет! Тайга — и мы с Евгением Михеевичем. То рябчика подстреливаю, то глухаря, то белку. Если всерьез заняться охотой, то на белке можно немножко подработать. Костюм купить. В магазин привозят. Хлопчатобумажные, черные в белую полоску. Восемнадцать рублей пара!

Утром постучался в кабинет Евгения Михеевича.

— Можно?

— Можно. А, это ты! Заходи. Что у тебя?

— Планы…

— Не получается?

— Все сделал. Две ночи не поспал, и…

— Как «все сделал»?

— Тушью. И ручьи, и речонки нанес. Чусовую тоже. Схематично.

— Покажи.

— Пожалуйста, — и я развернул рулон.

Еретнов встал, внимательно окинул взглядом каждый лист. По выражению его глаз я так и не понял, остался он доволен или нет. Не планами, а мной. Все-таки две ночи!

— Добре! Сойдет, — сказал Евгений Михеевич. — Напиши заявление: «Прошу оплатить за шесть выкопировок мастерских участков». Впрочем, нет… Скажи от моего имени мастеру Холмогорову, чтоб выписал наряд. На сорок два рубля. Расход отнесем на производство.

Я вышел, не чуя себя. Сорок два рубля! Это не шутка. А ружье Шадрин отдаст за полста. Восемь рублей как-нибудь сэкономлю. Правда, немного неприятно, что Евгений Михеевич сказал «сойдет». Значит, выкопировки не очень-то ему приглянулись, что-то, видно, не так. Указал бы. Можно переделать, а то скопировать заново. Впрочем, Еретнов человек со странностями. Когда мы на охоте, он внимателен, заботлив. И чай пить усадит рядом с собой, и проследит за тем, чтобы я не стеснялся, накалывал на вилку куски мяса, брал хлеб, шаньги.

— В твоем возрасте главное — поесть, — говорил он, улыбаясь. — Остальное приложится.

А вернемся домой — есть я или нет, ему никакого дела. Вечно занят планом, людьми, лошадьми, фуражом для них, машинами. Вышел из строя движок, так он целый день возился с ним. И рад был, как ребенок, когда моторчик заработал и в домах появился свет.

Евгений Михеевич любил иногда, как мне тогда казалось, и прихвастнуть. Урал, мол, интересный край, а до Сахалина ему далеко. Там экзотика на каждом шагу. Начнется рунный ход лосося, так реки из берегов выходят. Горбушу, кету, чавычу люди голыми руками ловят. После икрометания вся рыба погибает. До одной! Такова биологическая особенность этих пород рыб.

Я только улыбался. Так я и поверил! С чего бы это рыба взяла да и подохла?! И где это видно, чтобы рыбу — живую, быструю, скользкую — можно было вытащить из ее родной стихии голыми руками!

Но ни возражать, ни сомневаться вслух — такой роскоши я не позволял себе. Еретнов может обидеться, тогда не видать мне охоты. Придется в воскресные дни сидеть в своей каморке и скучать от безделья.

— Не делай наивно-восторженных глаз, — сказал мне Евгений Михеевич. — Вижу же — не веришь.

Сказать, что верю, побоялся. Евгения Михеевича не проведешь. Я неопределенно пожал плечами.

— Ничего. Поверишь. Когда-нибудь, — сказал Еретнов.

И я поверил. Поверил двенадцать лет спустя, когда сам побывал на Дальнем Востоке, Камчатке, Чукотке. Все верно. Никакого хвастовства, никакого преувеличения. Рыба, действительно, идет на нерест густыми косяками. Я сам вилами выбрасывал на берег пудовых чавыч. И все лососи после нереста погибают. Трупы сносит в океан. Одни плывут поверху, других вода катит по дну. Вид лососей жалок. От радужного брачного наряда — ни следа. Бледные, с измочаленными плавниками, куцыми махалками. Ткнешь пальцем в такую рыбину — ее зовут снуткой