Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Больше мы с Николаем Сидоровичем не встречались.

На охоте

У него была звучная фамилия — Градополов. Лев Трофимович Градополов. И сам он важный, представительный мужчина, в красивых белоснежных бурках, роскошной боренке, крытой тонким черным сукном. Шапка — бобровая, воротник — бобровый, брови, усы — тоже словно бобровые. Длинные, пышные, аккуратно расчесанные. Глянешь на этого человека и сразу проникаешься к нему уважением.

Когда Лев Трофимович начинал говорить, то сначала либо загадочно улыбался, либо строго хмурился, либо огорченно морщился. Все зависело от того, что собирался сказать. Человек знал себе цену, понимал, что от его слова зависит многое. Даже судьбы людские. Поэтому в решениях был нетороплив, с плеча не рубил. За это его уважали люди.

Чин у Градополова большой: директор леспромхоза. Крупнейшего в горнозаводской части Урала. В леспромхозе наряду со сплошными рубками велась заготовка ценнейшей древесины, шедшей на изготовление военных седел, авиационных пропеллеров, лыж, прикладов для автоматов и винтовок, станин для разного рода приборов и приспособлений. Каждое изделие или черновая заготовка носили особые названия. Артиллерийский дрючок, авиадощечка, слиппера, пропсы, баланс.

Работал Градополов в леспромхозе лет семь, поэтому не было, пожалуй, ни одного человека в районе, который не слышал бы его фамилии. О нас, работниках леспромхоза, и говорить не приходится.

Стоял февраль. Холодный, буранный, он все наши расчеты перевернул. Из-за заносов тысячи ценных стволов березы, липы, резонансовой ели, мелкослойной сосны остались в лесу. Их можно будет отыскать лишь после таяния снега. План вывозки спецдревесины затрещал по всем швам. Чтобы избежать провала, Градополов сам пожаловал на наш лесопункт.

По лесным складам, растянувшимся на добрых две версты вдоль Чусовой, лесосекам, лесопильным цехам Лев Трофимович ходил мрачнее тучи и ругал зиму. Вообще, все было не по нему.

Я тогда работал конторщиком. Градополова видел в третий раз. Знал, что я для него просто мальчишка, и он не обратит на меня ни малейшего внимания, но когда он переступал порог конторы, невольно съеживался. Видно, это передалось мне от нашего главного бухгалтера — Марии Егоровны, она здорово побаивалась его. Но когда я, проявляя независимость суждений, однажды сказал о Градополове «артист», она обиделась.

— Зачем ты так? Это только внешне, а так он человек одинаковый.

Одинаковый, так одинаковый. Спорить я не стал. Для себя отметил, что наш начальник лесопункта Евгений Михеевич Еретнов относился к Градополову как к знакомому товарищу, волею обстоятельств обязанному причинять людям неприятности. Возможно, это потому, что Евгений Михеевич вообще человек смелый, не раз в одиночку ходил на медведя, а может быть, потому, что он давно подал заявление об увольнении. Еретнов все время носится с мыслью уехать на Сахалин. Там родился, там вырос, там получил специальность. После окончания института направили работать на Урал. Срок вышел, он волен вернуться в родные края. Что ему Градополов?

О чем директор и начальник два часа беседовали, закрывшись в кабинете, стало известно в тот же день. Потерянные кряжи и стволы мы больше разыскивать не будем. Пусть лежат под снегом до весны. Лесорубы, возчики переводятся в новый квартал. Там лесорубы будут валить нужные деревья, распиливать на бревна, возчики прямо из-под топора стаскивать к дороге, а потом на склады. План будет спасен!

Из кабинета вышли оба веселые — видно, довольные друг другом. Пропуская впереди себя Градополова, Еретнов сказал:

— А берлога… километров десять отсюда. Обложена. За сутки обернемся. Ничего не случится.

Градополов нахмурился, сказал:

— Ладно. Считай, уговорил.

Выходная дверь захлопнулась. Градополов и Еретнов прошли под окнами конторы.

Бухгалтерша сказала:

— Собери бумаги.

— Разноску материального учета не закончил.

— Потом. Беги домой и подготовься. Ты же слышал: на медведя едут.

Я быстренько рассовал бумаги по папкам, спрятал в шкаф. Так уж у нас заведено. На глухаря ли, на рябчиков ехал охотиться Евгений Михеевич, он всегда брал меня с собой. Бухгалтерша заранее отпускала меня с работы. Приедем с Еретновым в нужное место, я распрягу лошадь, задам корм, а потом сопровождаю начальника. Мне казалось, что ему доставляло большое удовольствие видеть мои восхищенные глаза после каждого удачного его выстрела. А стрелял он здорово. Сидит рябчик в самой гущине ели. Его и не разглядишь. А Евгений Михеевич небрежно вскинет свою бескурковку — бах! — и птица, сбивая снег с веток, падает к нашим ногам.

Только много лет спустя я понял: не восторг мой, не восхищение мое заставляли Евгения Михеевича брать меня с собой. Он хотел пробудить во мне любовь к тому, без чего не мог жить сам: к тайге, к охоте, ко всему, что являет красоту и романтику леса — всегда разного, неповторимого, полного таинства и загадочности.

Недели через две после того, как меня назначили конторщиком, Евгений Михеевич спросил:

— Нравится тебе здесь?

— Нет, — откровенно признался я.

— Как не нравится? Почему?

— Что же тут хорошего? У нас степь… Выйдешь утром — за сто километров видно. А тут…

— Да, — неопределенно протянул Еретнов, пригладил ладонью русый ежик на своей голове. — Насчет ста километров ты загнул. Но ничего. Как-нибудь я покажу тебе тайгу изнутри.

Вскоре он взял меня с собой на охоту. Бродили по глухим ельникам, борам-беломошникам, по берегам маленьких речушек, а вокруг — глубокая тишина. Стояли по команде «смирно» в темно-зеленых шубах островерхие пирамиды елей и пихт, медноствольные сосны, оранжевого оттенка лиственницы, о чем-то перезванивались промерзшими тонкими ветками чопорные березки и зеленоватые осинки. И все деревья так высоко уносили вверх свои вершины, что, казалось, небо опирается на них. Не будь леса, не будь тайги, небо легло бы на землю. Кричали кедровки, сорили нам на головы белки. А когда раздавался выстрел — звук долго катился вдаль. Потом замирал. Я ждал отзвука, но в тайге эхо назад не возвращается. Для меня это было открытием.

Бежали дни, шли недели, постепенно я начал понимать тайгу. Есть в ней что-то завораживающее, подкупающее небудничной красотой. И лишь где-то в подсознании еще шевелилось убеждение, что степь — открытая, бескрайняя, с ковылью и типчаком, круглыми шарами курая, запахами буркуна и полыни, дикого чеснока и шалфея, парящими в небе беркутами — лучше. Там, если выпустишь лошадь на выгон и она уйдет от села даже километров за пять, сразу отыщешь. Стоит только выглянуть в окно. А здесь… Отошла на полсотни шагов — уже не знаешь, в какой стороне искать. Вот