Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Однако я отклонился от главного. У меня теперь есть ружье. Старенькое, но вполне надежное. Бой — лучшего и желать не надо. Мы пристреливали. На сорок шагов. В тетрадном листе насчитали полста пробоин. И уж если наш начальник пригласил Градополова на медведя, то меня обязательно возьмет. Иначе зачем было помогать мне приобрести эту пушку двенадцатого калибра? Тогда уж лучше бы я истратил деньги на что-нибудь другое.

Прибежал я в свою каморку, насовал в патронташ патронов, достал из чемодана новые шерстяные чулки, новенькие портянки. На работу я ходил в валенках, на босу ногу, а когда Евгений Михеевич приглашал охотиться — обязательно обувал сапоги. Целый день бродишь по колено в снегу, валенки намокают, и за голенища попадает снег. Ноги зябнут. В сапогах лучше. Особенно если навернешь толстые портянки, подденешь носки.

Охотник-промысловик часто охотится в валенках, но он поступает хитро: утром, когда морозец резок, окунает головки обуви в воду. Валенок покрывается тонкой корочкой льда. Потом уж ходи целый день — внутри будет сухо. Возвратившись в зимовье, валенки в тепло не заносят, оставляют снаружи. Утром снова в поход, и та же тонкая пленка льда защищает валенки от намокания. Мне окунать валенки в воду ни к чему. Всего-то на день едем, но и черпать снег голенищами не хочется, потому-то я и предпочитаю сапоги. Они верно служат мне. Нога у меня тридцать девятого размера, а сапоги достались по распределению — сорок второго. На ногу можно намотать крапивный мешок — и то войдет.

Все готово. Можно ехать, а за мной Евгений Михеевич никого не присылает. Может быть, еще не управились с делами?

Сбегал в магазин, получил на два дня полагающийся мне по карточке хлеб — кило двести. Пришел, сунул в котомку. Туда же отправил два куска сахара.

У конторы прозвенел звонок. Он у нас особенный. Евгений Михеевич из города привез кусок буфера, повесил на ель, теперь он звонким голосом говорит всем, когда идти на работу, когда перерыв, когда конец смены.

Сейчас — четыре часа дня. На лесопилке и лесоскладах пересмена. Можно уже и ехать, но… Забыл про меня Евгений Михеевич, что ли?

Побежал в контору. Там одна бухгалтерша — Мария Егоровна. Взглянула на меня, сказала:

— Еретнов спрашивал тебя… Я сказала, что ты пошел собираться.

— А он что?

— Ничего. Пошли на конный двор. Лошадь запрягать. Может, за тобой заедут.

Нет уж! Ждать, пока меня пригласят? Не такая важная птица. Могут забыть, а то и взять кучера, тогда я вообще окажусь лишним. Со всех ног бегу на конюшни. Прибежал, когда Еретнов и Градополов усаживались в пошевни. Подошел, сказал:

— А вот и я!..

— Прекрасно, — сказал Евгений Михеевич, повернулся к заведующему конным отрядом. — Тогда кучера не надо, с нами поедет пацан.

Последнее слова резануло слух. Пацан! И скажет же человек. Да мне скоро семнадцать. Усы растут. Вот возьму и обижусь и не поеду. Наплюю и на медведя, и на пушку, и на все вообще. Пацан! Самого-то люди за глаза Женечкой зовут.

— Чего стоишь? — спросил Еретнов.

Молча сажусь на облучок. Кучер снял с себя тулуп, подал мне. Я оделся. Огромнейшая одежина. Я весь утонул в ней. Рукава длинные, вожжи не могу разобрать. Пришлось выпростать руки из рукавов, тулуп просто накинуть на плечи и запахнуть полы. Так лучше. И тепло, и руки свободны.

— Но, Серко!

* * *

Дорога торная. По ней всю зиму возят сено на участок. Лежит дорога глубоко. Если посмотреть на нас со стороны, то ни лошади, ни пошевней не увидишь, одна дуга будет перемещаться перед глазами.

Тайга темно-синяя. Небо темное, мохнатое. Лошадь тоже темная. Смотрел на нее и глазам своим не верил: полчаса назад шустрый мерин был серым, светлым, а сейчас — пожалуйста! — гнедой.

Бежит Серый легко, селезенка екает в его чреве. Странно. Летом у многих лошадей селезенки екают, ничего удивительного, но зимой! Впервые встречаю.

Откинул воротник тулупа, обернулся назад, сказал: — Селезенка екает.

— Екает, — буркнул Градополов.

— Чтоб зимой, да еще у непритомившейся лошади екала?

— Ты, парень, прав… И помолчи. Красотища-то кругом какая, а ты с разговорами… — сказал Градополов.

Ну, что ж, можно и помолчать. Нетрудно. Но красот особых нет. Темные деревья, темная глубокая дорога, призрачные полосы света где-то в вышине. Видно, всходит луна. На поворотах лежат охапки сена. Мельком взглянешь, и кажется, что-то живое притаилось. А по округе катится все тот же звук екающей селезенки.

— Йок! Йок! Йок!

От этого звука зябко на душе.

На раскате нас основательно встряхнуло. Еретнов вывалился из пошевней. Я остановил лошадь. Евгений Михеевич встал, отряхнул шубу от снега, сказал:

— Куда это мы едем?

— На охоту, — ответил я.

— Мы же проскочили свертку в поселок.

Градополов мрачно и строго пробасил:

— Куда же ты, парень, смотрел? Или уснул?

— Не… Я не уснул.

— Он ни при чем, — вступился за меня Еретнов. — Я не сказал ему, куда ехать.

— Тогда сам и разворачивайся.

Развернуться непросто. С обеих сторон дороги — сугробы в полтора метра высоты.

Что делать? Ехать туда, где берут сено, и там развернуться — не с руки. Это километра три лишних, если не больше, туда да назад столько же. Потеряем не меньше часа.

Еретнов стоял без шапки, озадаченно гладил рукой свой ежик и тихо чертыхался. Потом решительно сбросил тулуп, приказал:

— Распрягай!

Я распряг лошадь, отвел вперед. Еретнов и Градополов развернули пошевни оглоблями в обратную сторону, поставили на раскрылок. Лошадь свободно прошла между полозьями и сугробом. Снова запрягли, уселись, поехали назад. Градополов сказал:

— С тобой, Женя, всегда с приключениями.

— Ну уж и всегда…

— А чего же? На рыбалку ездили — забыли неводок, пришлось твоими брюками рыбу ловить… Хорошо, что в омуте много было рыбы, на ушицу добыли…

— Вспомнил…

— Теперь вот…

— Четверть часа потеряли. Эка важность!

— Смотри, чтобы при охоте на медведя мы не заехали оглоблями в берлогу, там некогда будет разворачиваться.

— Егерь опытный. Дело знает. Я на него, как на каменную гору…

Дорога в поселок едва приметна. Высокая, раскатанная. Пошевни заносит то вправо, то влево. Седоки наваливаются друг на друга. Лошадь то и дело сбивается с шага, несколько раз проваливается задними ногами, а потом с трудом, собачьими прыжками, выбирается на твердый путь. Пошевни дергает. Градополов мычит что-то невразумительное. Еретнов благодушно посмеивается.

— Это тебе, Лев Трофимович, не на главной базе на своих выездных снежную пыль поднимать.

— Я на таких дорогах вырос… Меня не удивишь, но швыряет знатно.