Степные миражи - Семен Данилович Пасько

class="p1">Обуть сапоги, надеть фуфайку, нахлобучить на голову шапку — дело считанных минут. Евгений Михеевич осторожно выковырял швайкой пыжи, высыпал дробь, вместо нее втиснул в гильзу жакан. Потом перезарядил второй патрон, сказал:

— Два крайних справа… Запомнишь?

— Чего же? Запомню. Два крайних справа.

— Добре.

Встал с тюфяка Лев Трофимович, потянулся, снял с гвоздя свой темно-синий френч, оделся, застегнулся, сказал:

— Послушай, парень… Может быть, останешься здесь… Зверь же… Не шутка: А когда рассветет, со Степой приедете за добычей…

— Уж лучше тогда я сбегаю на участок, узнаю, какую кашу варят и будет ли на третье кисель…

— Он уж и обиделся… Я же как лучше…

— Ну, что я тебе говорил? — рассмеялся Еретнов.

— Ничего смешного, — сухо сказал, Градополов.

За окном послышался собачий лай и визг. Казалось, там целая свора сорвалась с цепей и учинила свалку.

Евгений Михеевич и Лев Трофимович заторопились, надели старые ватники, подпоясались патронташами. Еретнова я видел в ватнике не раз, привык, а вот Градополова в таком наряде видел впервые. Он не походил сам на себя. Даже бобровая шапка и щегольские бурки ничем не выделяли его. Разве что усы да брови говорили о том, что он директор.

Вышли на улицу. Ни света в домах, ни луны на небе. Снег не синий, а какой-то серый. Над деревьями ярко горит Полярная звезда, а ниже ее — Мицар и Алькор. «Конь» и «Всадник» в переводе с арабского. В древнем Египте по этим звездам проверяли зрение людей. Если ты возле Мицара обнаружишь всадника — радуйся, твои глаза превосходно видят. Я вижу обе. Значит, если в лесу будут сумерки, я разгляжу мушку, наведу ствол на зверя.

У Дорофеича на сворках четыре лайки. Собаки рвутся в разные стороны, нетерпеливо повизгивают. Понимают, что собрали их вместе не для выводки, а для охоты, опасной и захватывающей.

— Разбирайте лыжи, собак, и пошли, — сказал егерь.

Берем лыжи, вскидываем на плечи. У каждого на поводке собака. Трогаемся вдоль улицы. Скрипит под ногами снег. Мороз довольно крепок. Кожа на лице стягивается.

Идем цепочкой. Впереди Иван Дорофеевич, за ним Евгений Михеевич, Лев Трофимович, замыкаю шествие я. Собака у меня нервная, все время тянет поводок. Видно, честолюбивая, не нравится ей плестись в хвосте. Пришлось строго прикрикнуть:

— К ноге!

Собака глянула на меня, словно удивившись, вильнула хвостом, покорно пошла рядом. Мохнатая, приземистая, с большим белым пятном поперек тела. Будто кто ее перевязал полотенцем. Про себя я окрестил свою лайку «Перевязкой».

Позади остались дома поселка, лесной склад, овощехранилище, миновали цистерны с горючим. Вокруг тайга. Глухая, настороженная, притихшая. Лишь изредка с еловых лап падал снег да потрескивали от мороза березы.

Возле громадного и старого семенника лиственницы Иван Дорофеевич остановился, бросил на дорогу лыжи, сказал:

— Отсюда по целине.

Все стали на лыжи. Лыжи самодельные, широкие, подбитые конской шкурой. Идти легко. Собаки окончательно присмирели. Тут не до резвости, надо идти пружинистым шагом, чтоб не проваливаться.

Дорофеич шел быстро, широко, уверенно обходя кусты и валежины. Какими приметами руководствовался в выборе направления к берлоге — только ему известно. Коснись меня, я вряд ли нашел бы дорогу, даже если бы побывал там не однажды. Все вокруг одинаковое. И сосны, и ели, и купы осинника, и редкие рябины.

Небольшой подъем. Дорофеич выбрался на перевал, оглянулся, постоял, пока мы подтянулись поближе, покатил вниз. Собака споро бежала рядом с ним, радостно повизгивая. Быстрый бег для нее нужен, чтобы согреться. Морозец все больше дает себе знать. Я уже несколько раз останавливался, чтобы растереть варежкой щеки.

Скатились с перевала и мы. Я не совсем удачно: ушиб колено. Евгений Михеевич сказал:

— Осторожнее, Сергей. Так и напороться можно…

Идем равниной. Лес вокруг старый, замшелый. Много бурелома. Такие места любит медведь. Отыщет выворотень, заберется под него и спит.

Минут через пятнадцать Иван Дорофеевич вновь остановился, привязал собаку к сосне, сказал:

— Здесь…

— Что значит «здесь»? — спросил Лев Трофимович и оглянулся по сторонам. Я тоже повел глазами вокруг. Интересно же, где оно, какое из себя зимнее логово таежного владыки? Смогу ли сам, без подсказки, найти? Деревья, снег, купы шиповника и ничего такого, что напоминало бы берлогу. Дорофеич усмехнулся:

— Метров пятьдесят отсюда. Вот лыжня… Старая. Это мой обклад.

— Чего же ждем?

— Отсюда поведу на номера. Я давно разметил их. Покурим и пойдем.

Курили долго. Молча. Ночь отступала. Над лесом мягкое сияние. Поредел мрак и внизу. Сосны нежно-воскового цвета, ели — густо-зеленого, на стволах пепельно-седые пятна лишайников самых разных форм. Из снега торчат темные иголки опавшей хвои.

— Поставлю на номера, спустим собак — смотреть в оба. Не пороть горячку. Зря не палить, а то собак перестреляете.

— Это само собой разумеющееся, — сказал Градополов. Усы, брови у него заиндевели. Он походил на сказочного Деда Мороза. Не хватало только яркой шапки.

— Я про то ж… Про разумеющееся. Псов-то четыре. Встанет зверь, они такую карусель разведут, что и сплоховать недолго. Потом стыда не оберешься. Засмеют. Собирались убить медведя, а перестреляли собак.

— А если медведь задерет собаку? — спросил я.

— За то мы не ответчики. Собаку натаскали по зверю, она обязана знать, как вести себя в драке. Поставлю на номера, осмотрите внимательно свой сектор… Он заметен. От каждого пойдут веером две лыжни. Вот между ними и можно бить, а пересек зверь черту… Ни-ни! В человека можно угодить.

— Я что-то ничего не понял, — сказал я.

— Объясню. Слушай внимательно, — Дорофеич достал из-за пазухи карандаш, нагнулся, донышком начертил на снегу открытый угольник, в месте пересечения линий поставил крестик. — Здесь будешь стоять ты. Вообще стрелок. А в вилке — берлога. Пока зверь в твоей вилке — стреляй хоть из пулемета, а выскочил — уже не твой. Стой и смотри, что дальше будет.

— Теперь и я понял, — сказал Градополов.

— Раз поняли, тогда пошли. Только тихо.

— Веди же, так будет тебе за труды, аль бойся — недолго от нас до беды, — пропел Лев Трофимович.

Дорофеич возмутился.

— На лешака песню завел? Тут не театр.

Градополов смутился:

— Молчу. Молчу, Иван Дорофеич.

И вот мы стоим на отведенных местах. Иван Дорофеевич поднимает руку: внимание! Разом отпускаем собак. Утопая по брюхо в снегу, они в зловещем молчании побежали к трем елям. Там где-то спит медведь. Там его логово. Нижние ветки елей в инее. Зверь дышит, и теплый воздух просачивается наружу, застывает кристалликами на пушистых лапах, похожих на растопыренные пальцы исполинов.

Собаки у берлоги. Подняли остервенелый лай, но ни одна не решается сунуться