Степные миражи - Семен Данилович Пасько

«Кому?» — уловил я. — «Мне». «Кому?» «Саньке». «Кому?» «Тебе». «Ну, а это тебе осталось, Гавря».

«Конфеты делят, — подумал я. — Сироты».

Я готов был молиться, чтобы не уехал на Сахалин Еретнов, чтобы никому не пришло в голову снять с работы Градополова.

Антонина Степановна внесла самовар. Самовар сиял. В него можно было смотреться, как в зеркало. Изо всех отверстий весело поднимался пар. Самовар был как живой. Он словно понимал, что в центр стола его поставили неспроста, что он сейчас поилец и кормилец, потому-то он важно и значительно ворковал. Даже крышечка на чайнике с заваркой чуточку приплясывала, и легкий звон разносился по комнате. Вслед за самоваром на столе появились грибы, миска картофеля в мундире, кусок вяленой медвежатины. Ее по цвету сразу узнаешь. Черная. Ну, а хлеб у каждого свой. Отрезал и я ломоть от своей пайки, положил на угол столешницы, постоял, подумал, достал кусок сахару, кусачками расколол надвое. Одну половину спрятал в сумку, другую, положил на хлеб. Вприкуску на десяток чашек чаю хватит. Завязывая сумку, оглянулся назад. Над полатями опять четыре стриженые головки. У каждого оттопырена щека, будто ее раздул флюс. Конфеты сосут. Я про себя подумал: «Надолго ребятишкам хватит конфет, что привезли от лисички Еретнов и Градополов, но… я-то ничего не привез. Пусть уж у них сегодня будет настоящий праздник!» — достал второй кусок сахару и, как Евгений Михеевич, подал на полати:

— Лисичка вам еще и сахару кусок переслала.

— Сам-то с чем будешь пить? — возразили ребята в один голос.

— Оставил и для себя. И еще есть.

— Ино, ладно. — И мой сахар исчез на полатях.

Обернулся, чтобы сесть на свое место, а на меня — четыре пары глаз! Что они выражали, сказать не берусь, но от того, что они, эти глаза, враз, как по команде, опустились вниз, лицо Градополова приняло напряженно-непроницаемый вид, а меня бросило в жар. Может быть, не надо было соваться со своим гостинцем? Привез же Еретнов конфет, чего еще? Но уже ничего исправить нельзя. Поздно. Об этом следовало думать раньше. Молча сел за стол, пододвинул к себе хлеб и сахар. Антонина Степановна торопливо подставила чашку под самоварный краник, нацедила кипятку, из чайника добавила заварки, поставила передо мной, певуче сказала:

— Пей. На мужиков не смотри, они сперва по ковшику бражки осушат, а потом уж начнут чаевничать. Может, и ты выпьешь бражки?

Я отрицательно мотнул головой: нет!

— И хорошо. Выпьешь чайку, сам налей. Не обожгись, самовар горячий…

— Спасибо.

— На здоровье. Грибки бери. Сама мариновала. Чтоб тебе не скучно было… Ребята! Слезайте с полатей… Чаевничать.

— Вот это правильно, — воскликнул Градополов. — А ну, гренадеры, быстро занять места!

«Гренадеры» неторопливо слезли с полатей, чинно уселись рядом со мной. У всех важный, сосредоточенный вид. Будто не чай пить собрались, а священнодействовать. На всех одинаковые рубашки — серые, в голубой горошек, все одинаково подстрижены — под русский горшочек. По цвету самые черные волосы у старшего, самые светлые — у меньшего. Меньший весь в веснушках. На носу, на щеках, даже на лбу — мелкие коричневые пятнышки. Нос вздернут, от этого лицо добродушно и симпатично. Губы плотно сжаты. У него нет двух передних зубов, он старается пореже открывать рот, чтоб не показывать своего возрастного изъяна.

— Тебя Степаном зовут? — спросил я старшего.

— Степшей. По дедушке с маминой стороны.

— А…

— У нас и Ваньша был, да летось умер.

— Болел?

— Не… Осенью в тайге шишковал… Забрался на кедру — и сверзился.

— Насмерть?

— Два месяца маялся в больнице. Нутро отшиб.

— Жалко, — сказал я первое подвернувшееся слово.

— «Жалко»… Сказал тоже. Впору было белугой выть. Да ведь не поправишь. Дождемся осени, сами пойдем шишковать. Мы уж не ошибемся. Дедушка пообещал отковать такие скобы, что не сорвутся.

Разговаривая со мной, Степа наливал братьям чаю. Степенно, по-хозяйски. Потом взял кусачки, расколол сахар на четыре части, роздал братьям.

Чай пили молча. Степа строго посматривал на своих братьев. Чтоб вели себя аккуратно, не толкали друг друга под локти. За столом не одни. Гости. И важные.

Степа нагнулся ко мне, шепнул:

— У меня тоже есть ружье. От тяти осталось. Тулка. Осенью сорок три рябчика подстрелил. Тридцать сдали в лесрабкооп, остальных сами съели. На рубашки набрали материи, две банки пороху получили, три кило дроби. На весну хватит. Рябчик на рану хлипкий… Поманишь его манком, он отзывается, подлетает близко. Даже если плохо стреляешь, не промахнешься.

— Глухаря не приходилось брать?

— То птица строгая. Настоящих токов поблизости нет. На коих повыбили мошников, на коих пораспугали. А ходить далеко… Когда же? Прибежишь из школы — уроки надо приготовить, бабушке помочь… Дедушка весной больше в тайге…

Слушая Степу, я все больше и больше проникался к нему уважением. В каждом слове, жесте, взгляде чувствовалась степенность, умение уважать собеседника и заставить того внимательно слушать себя.

«Мужики» разговорились вовсю. Видно, виной тому бражка. Суровый на вид Дорофеич сейчас кажется благодушным и веселым.

Степа спросил:

— Где спать будешь?

— Где скажут.

— Идем с нами на полати.

— Если есть место, пожалуйста…

— Там десять человек улягутся — и просторно будет.

* * *

Уснул я быстро. Степа еще что-то говорил насчет того, что у дедушки есть панцирные пули, что было бы хорошо, если бы я набрался смелости и попросил хоть одну. Простой пулей медведя не свалишь. На рану он страсть крепкий. Бить надо в грудь либо в голову. Самое страшное, когда попадают в живот. Раненый зверь лют, обязательно кидается на человека. Чуть растерялся — и пропал. Сперва я отвечал, а потом как сквозь землю провалился. Иногда слышался отдаленный шепот, но не было сил ответить. Понимал, что не отвечать Степе невежливо, что надо бы хоть головою кивнуть — и не мог. Когда утром меня толкнули в плечо, я сказал:

— Да, да, Степа… Попрошу.

Поднял голову, раскрыл глаза. Перед полатями на табуретке стоял Евгений Михеевич, на полу, на разостланном тюфяке, сидел Лев Трофимович и натягивал на ноги свои белоснежные бурки. Рядом тихо посапывал Степа.

— Что ты попросишь? — спросил Еретнов.

— Это мне приснилось… Я со Степшей разговаривал… Он советовал попросить у Дорофеича панцирные пули… Простой медведя не свалишь…

— Дорофеич уже сам побеспокоился об этом. Вон два жакана на столе лежат… Где твой патронташ? Я сам перезаряжу… А ты вставай, одевайся.

— Сейчас, — сказал я и быстро слез с полатей.