Степные миражи - Семен Данилович Пасько

тут залаял Красавчик. Соболь спрятался в развилке и затаился. Виден был только кончик хвоста. В хвост не убьешь, надо искать голову. А где она? Как ни вглядывался — обнаружить не мог. Стучал по дереву, кричал — соболь не шевелился.

Тогда я отошел в сторону и стал внимательно осматривать сучок за сучком. На одном из них притаился зверек. Он вытянулся вдоль ветки так, что снизу его ни за что нельзя увидеть.

Я прицелился и выстрелил. Звереныш неестественно вскинулся, потом обмяк, медленно свалился набок, соскользнув с ветки. Тело его ударилось о нижний сук и упало в траву. В ту же секунду Красавчик схватил его за шею, сжал челюсти.

— Брось, брось, шельмец, — испуганно закричал я. — Шкурку попортишь.

Красавчик послушно выпустил добычу. Мне попался хороший соболь. Не головка[11], у которого и хребтина, и брюшко одинакового черного цвета с красивым темным подшерстком, но и не рыжий — последнего сорта. Я был несказанно доволен. Пусть теперь Пестраков и ласку берет, и оленей, и оставшиеся лицензии. Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Ведь это мой первый соболь! До этого я только видел их шкурки на приемном пункте.

Гольцы, конечно, уплыли. Стрелять вторично я не стал, спрятал соболя за пазуху и зашагал к палатке. Дороге, казалось, не будет конца, столь велико было мое желание похвалиться добычей перед другом.

С равнодушным видом зашел я в палатку, бросил рюкзак, умылся и только тогда вытащил соболя. При этом сделал такой вид, будто не соболя, а дохлого кота держу в руках.

— Ба! И взаправду добыл! — воскликнул Пестраков. — Поздравляю. От души поздравляю.

— Спасибо. Вот попался небольшой.

— А их с медведя и не бывает, — усмехнулся Пестраков. — Где взял?

— На Пинычевой, за Светлым ключом.

— Ну вот, видишь. А ты сомневался. Пинычева — это, брат, богатое угодье. Сам шкуру умеешь снимать?

— Не приходилось еще, но, наверное, сумею.

— Ну, попробуй, а я пойду, поброжу по лесу.

— Давно бы так.

Пестраков усмехнулся, вскинул на плечо ружье и вышел, позвав за собой Красавчика. А я занялся обработкой соболя.

Есть несколько способов снимания шкур. Пластом снимают с медведя, волка, сусликов, кротов, чулком — с лисиц, горностаев, а вот с соболя — рукавицей. При этом ни в одном месте целость шкурки не нарушается. Вначале подрезаются губы, шкура снимается с головы, с туловища, с огузка. Снятую шкурку еще надо «посадить», как говорят охотники. Сырая соболья шкурка имеет около тридцати сантиметров длины. И нужно сделать так, чтобы она укоротилась почти вдвое и точно равнялась длине хвоста.

Обработка шкурки заняла довольно много времени. Когда я подвесил «рукавичку» к перекладине, уже была ночь. Я вышел из палатки, прислушался. Лес молчал. Не доносился и голос Красавчика.

«У эвенов, наверное», — решил я и лег спать.

После того как находишься по лесу, спишь без сновидений. Отдых на открытом воздухе по-настоящему здоров. К рассвету силы полностью восстанавливаются. Заснул я крепко. Чуть свет Пестраков разбудил меня.

— Идем. Поможешь… Олешки-то мои теперь…

— Убили волка?

— Волка? Я думаю, всем им каюк.

Сон как рукой сняло. Я поспешно оделся, схватил ружье:

— Идем, я готов.

Пестраков повел меня в сторону старого вулкана. Здесь, среди группы высоких тополей, он остановился. Я кинул взгляд вокруг. Всюду земля изрыта, валяются клочья шерсти, алеют капли крови. На мой недоуменный вопрос: «Что это значит?» — Пестраков показал вверх. На нижних сучьях дерева была укреплена клетка с лаской.)

— Как она очутилась здесь?

— Я туда подвесил ее.

— Зачем?

— Да видишь, какое тут дело. Я взял оленя только для приманки. И вязал к дереву цепью, чтоб не тронули его звери.

— Погоди же. Ампулы тогда для чего?

— На всякий случай. А вдруг они цепи не испугаются и бросятся все-таки на оленя? Без ампул зря погубил бы животное, а так волки могли поплатиться жизнью…

— Ну, ну, слушаю.

— Да что ж тут слушать? Раз звери пришли второй раз, должны были наведаться и в третий. Вечером мы с Василием закололи олешка, сняли шкуру… Сгустки крови я по снегу разбросал, а шкуру под деревом положил… Внутрь шерстью. На ней цепи не было… пахла она свежатиной.

— А в шерсти ампулы с ядом запрятали?

— Не только в шерсти. Шкуру-то мы сняли с большими кусками мяса… В них тоже яд запрятал…

— А клетку с лаской для чего подвесили на дерево?

— Чутье-то у волков отличное. Они, конечно, сразу услышат ласку на дереве. А раз здесь ласка, значит, человека поблизости нет. Значит, она лакомилась свежатиной… Так должны были думать волки, если они вообще умеют думать. А дальнейшее завершил яд.

— А вдруг шкуру погубили, а волки целы?

— Быть этого не может. Пройдемся?

— Пройдемся.

Мы отыскали след старого волка, прошли по нему метров сто. Здесь нашли хищника. Он уткнулся головой под камень и так, в этой позе, и дух испустил. Оскаленные зубы говорили о мучительной смерти зверя.

Потом нашли еще два трупа: старой волчицы и молодого волчонка.

— Олени мои. Старых волков нет, а молодые разбегутся. А может, и те погибли. Искать некогда. Пусть Василий займется этим.

— Да, интересно получилось, — сказал я. — Как в пословице: и олени целы, и волки сыты.

— Выходит так, — рассмеялся Николай Сидорович.

Утром следующего дня Пестраков сложил на траву три волчьи шкуры, туши трех забитых оленей, впряг двух рогачей в постромки, и мы тронулись в обратный путь, в Елизово. Вез нарту и тот олень, которого Николай Сидорович вязал в лесу. Вот почему он говорил: «Зато жить будет»…

Олени хорошо слушались хорея[12], быстро бежали, километр за километром унося нас от глухого верховья Пинычевой.

— Николай Сидорович! Этих оленей дома забьешь?

— Зачем? Жить будут. Они же ездовые, ребятам кататься оставлю. Вот радости будет. Плохо, что ты одного соболя добыл… Ну, от нас это никуда не уйдет… Да и олениной награжу тебя.

Но мне больше не пришлось охотиться с Пестраковым. В лесничестве меня ждал сюрприз: приказ о переводе в долину реки Камчатки на новую должность — начальником лесозаготовительного участка. Чтобы не пропали лицензии, я отправил их в Паратунку Пестракову.

И вдруг через неделю, за полчаса до посадки на пароход, прибежал в порт Пестраков и вручил мне небольшой сверточек.

— Что это? — поинтересовался я.

— Рукавички… На память…

Я поблагодарил и хотел сразу же развязать сверток, чтобы посмотреть подарок. Но Пестраков запротестовал.

— Очень прошу, не развязывай здесь. Выйдешь в море — тогда…

Мне ничего другого не оставалось, как уступить его просьбе. Как