Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Бывает, не спорю, — согласился Пестраков. — Но так поступают только самки с детенышами, а одиночные звери за день-два, от силы за три, залегают в спячку.

— С добычей вернемся, — сказал я.

— А то как же! Обязательно.

— И все-таки тебя, Николай Сидорович, я не понимаю. Когда звонил — обещал скорую зиму, теперь ты вроде и не рад зиме, говоришь, что это «совсем плохо».

— Знаешь что? Потерпи денька два… Потом уж я тебе все расскажу.

Мне стало ясно, что не за соболями потянул меня в тайгу Николай Сидорович. Я ему просто для чего-то нужен здесь. Что ж, ладно.

Зверь продолжал рыть берлогу. Горка из камней и земли быстро росла. Примерно полчаса мы наблюдали за тем, как трудился великан. Но вскоре что-то произошло. Медведь забеспокоился: отбежал в сторону, взобрался выше, обнюхивая каждую пядь, снова возвратился на старое место.

— Бросит рыть, — сказал Пестраков.

— Почему?

Николай Сидорович дернул плечом.

— Что пришло время рыть берлогу, он знает, а вот выбрать удачное место… Не дадено ему. Копнет, а там, глядишь, сплошной камень, плита. Яма мелка. Переходит на другое место.

— А-а-а…

Медведь начинал рыть в шести местах, но только на седьмой раз его старания увенчались успехом. Выкопав довольно глубокую яму, он скрылся в ней. Почти час мы простояли на юру, но медведь так больше и не показался. Видно, остался доволен своим жильем.

— Идем назад, а то морозец схватит росу на камнях, тогда нам не спуститься. Расшибемся, — сказал я.

Пестраков словно не слышал. С напряженным вниманием он вглядывался куда-то вправо, где между лесом и хребтом виднелась тундра. Посмотрел туда и я. По тундре медленно двигалось стадо оленей в несколько сот голов.

Буквально каждая жилка затрепетала во мне. Охота на оленей одна из самых увлекательных. Я тронул Пестракова за плечо.

— Давай возвращаться, а завтра их встретим…

— Да, да… Сейчас, сейчас… — машинально ответил Николай Сидорович и вдруг обрадованно воскликнул: — Они! Они!

— Конечно, они, олени!

— Олени-то олени. Но это особенные: не дикие, а камчатторговские.

— То есть как это не дикие? — опешил я и снова поднял бинокль к глазам.

В конце стада обнаружил две человеческих фигуры, а возле них — трех собак. И в голове стада люди. Пастухи! Радость померкла. Пестраков радостно улыбался.

— Не понимаю, чему тут радоваться? Дикие бы — другое дело, — сухо сказал я.

— Э-ге-ге! Да этих-то и надо нам. Теперь все у нас будет. С олениной вернемся. И соболей добудем.

Я внимательно посмотрел на Пестракова: неужто он в самом деле собирается стрелять оленей, принадлежавших государству? Это же совсем на него не похоже.

— На какую такую богатую добычу надеешься, черт возьми?..

— Я же говорил тебе… потерпи денек-другой… Все расскажу… А ведь мы с тобой зазевались… Ты гляди! — обеспокоенно сказал Николай Сидорович.

Мы повернули назад. Ледок звучно хрустел под ногами. Мой спутник посматривал на горы, на солнце, то сбивая шапку на затылок, то вновь натягивая ее на самые глаза.

Камни, по которым мы спустились сюда, в кратер потухшего вулкана, покрылись тонким, как слюда, ледком. Пестраков поправил на себе ружье, сдвинул за спину бинокль.

— А дело-то скверное, — тихо произнес он.

— Может, выберемся?

— Надо. Не зимовать же нам здесь.

Он первым начал взбираться по камням вверх. Шел тихо, осторожно, прежде, чем переступить с камня на камень, долго выискивал неровности, за которые можно было ухватиться руками, поставить ногу. Поднявшись метров на десять, остановился.

— Что такое? — спросил я.

— Все словно из стекла.

— А если взять левее?

— Один черт. И не перебраться туда. Попробую…

Пестраков стал боком к скале, прыгнул на карниз, но не удержался: ноги соскользнули, и мой спутник покатился вниз. Звонко ударилось о камень ружье. Я бросился наперерез, намереваясь помочь Пестракову, но сделал только хуже для себя и для него. Пестраков сбил меня с ног, мы оба упали на камни.

— Я попробую, может, мне повезет, — сказал я. — Дотемна надо выбраться из кратера. Любой ценой.

— Лезь…

Охотничьим ножом разрыл верхний мерзлый слой земли, докопался до сухого песка, натер им подошвы ичигов, набрал песку в карманы. Последовал моему примеру и Николай Сидорович.

— Это ты хорошо придумал, — сказал он.

Подниматься стало легче. Песок делал поверхность льда шероховатой. Можно было смелее ставить ногу. Шаг за шагом карабкались вверх. Осталось пройти между двумя глыбами, а там уже можно считать — мы победили! Увы! Это оказалось самым трудным. И песок не помогал: обувь сползала.

— Знаешь что? — сказал Пестраков. — Придется отступить. Стемнеет — и вниз не спустимся. Ночь придется провести здесь…

— Другого ничего не остается, — согласился я.

— Солнце скрылось за горизонтом. В кратере стало темно. От скал потянуло леденящим холодом. Я подумал: если завтра выпадет снег, тогда нам никогда не выбраться отсюда. Искать нас не будут. Ведь мы взяли с собой нарту, чтобы после охоты самим выйти из тайги. Впрочем, недели через две нас хватятся. Но мы не продержимся столько времени. Продуктов у нас всего на один день. Растянем на пять, а дальше?

Пестраков похлопал меня по плечу.

— Ладно. Давай устраиваться на ночь.

«Устраиваться на ночь» — это, значит, хоть какой-нибудь ветоши надо набрать для костра.

III

Солнце выкатилось из-за зубчатых краев кратера, заглянуло внутрь чаши. Скалы заслезились. Часам к одиннадцати ветерок вылизал влагу, и мы выбрались из кратера. Не скажу, что взобраться на гребень было так уж легко, но и не очень трудно.

Наверху Пестраков снял шапку, вытер ладонью пот на лбу, присел на камень.

— Давай покурим.

Я молча протянул ему портсигар.

— Нет, я своего задымлю. Самосад, он, знаешь, лучше. Хватишь затяжку — в пятках отдает, — Николай Сидорович достал сатиновый, обшитый кружевом кисет, свернул цигарку, неожиданно сказал: — Махнем-ка сейчас в долину, а? К олешкам. Чего зря время терять?

— Продукты на исходе. И собака в палатке одна. Ее накормить надо.

— Тогда сделаем так: я пойду в долину к пастухам, а ты — к палатке. Захватишь еды, и по следу за мной.

— Да ведь следов-то не будет.

— Куда они денутся? Это здесь, на ветру, иней смахнуло, а там весь день продержится. Морозец, хоть маленький, а есть.

— С собакой что делать?

— Не с собакой. У нее кличка есть. Красавчик.

— Хорошо. Что с Красавчиком делать?

— Выпусти на полчасика, пусть побегает. Потом привяжи.

— Может, на свободе оставить?

— Нет. Пес хоть и старый, а нюх не потерял. Увяжется за нами. У оленных пастухов тоже собаки. Разорвут.

Мы разошлись. Я направился к биваку, Пестраков