Степные миражи - Семен Данилович Пасько

я, но… Опять «но». И от этого намерения пришлось отказаться. Нечестный ход. Павел Тихонович действовал открыто. Принес котенка, попросил до утра подержать… Что за зверь — мне известно было. А я что хочу учинить? Зверство какое-то.

«Нет, так не пойдет, все не годится. Надо что-то другое придумать. Чтоб и оригинально было, и в шутку легко обращалось, а беспокойство причиняло только ему одному», — рассуждал я, посматривая на Коку, сидевшего в углу между печкой и шкафом и свирепо таращившего на меня свои рыжие камышовые глаза.

— А вообще, Кока, почему я невзлюбил тебя? Давай разберемся, восстановим весь ход наших отношений, — обратился я к котенку и задумался: — Как же все происходило? Павел Тихонович ушел домой, а я начал с Кокой разговаривать насчет имени, потом… Потом начал кормить. Чтоб снова не цапнул он меня своими острыми когтями, я кормил Коку с тапочек. Тапочки местпромовские, из козлиной кожи, мехом наружу… Если Кока и ударит по ним раскрытой лапой, до тела не достанет. Скормил колбасы с полкило. Потом я сказал: «Хватит», — и опустил ноги под стол. Кока какое-то время возился возле моих ног, затем улегся на них и уснул.

Чтобы не тревожить звереныша, я больше часа просидел неподвижно, хотя это было самой настоящей пыткой. Сперва ноги начали гореть, потом по ним поползли мурашки, затем я перестал чувствовать их.

Я попытался осторожно, даже очень осторожно, выпростать ноги из-под Коки, но… Коку почему-то возмутило мое движение, он сердито зашипел, больно царапнул по голени. Я не выдержал: как ошпаренный, выдернул ногу, вскочил на диван. Кока выгнул дугою спину и… замяукал. Что это был за голос? Даже мороз пошел по коже. Будто Коку душили, и он в агонии, напрягая голосовые связки, провыл в последний раз:

— А-а-о-о-у!

— Замолчи! — гаркнул я и выбежал на кухню. За колбасой.

Колбасу есть Кока отказался. Даже вроде возмутился. Кинул я ему кусочек, он отвернулся, полез в угол, снова затянул свое противное «а-ао-о-у!»

— Вот что, Кока! Ты не очень-то капризничай… В конце концов я тебе не нянька… Вот… Лови колбасу, ешь и ложись отдыхать, — сказал я, острожно протянув Коке колбасу.

Кока или не понял меня, или обиделся, или ему показалось, что протянутая к нему рука таит страшную угрозу, но он взмахнул лапой… Я отдернул руку. Коготок лишь прикоснулся к подушечке моего пальца, а кровь все-таки выступила.

Я с возмущением плюнул, отошел к столу.

— Ну и шут с тобой, — вслух выругался я. — За одну ночь ничего тебе не сделается… Сиди, вой, мяукай, шипи, выгибай дугою спину, стучи по полу хвостом, а мне наплевать! А вот на твоего хозяина мне не наплевать. Пусть только покажется! Я ему такую головомойку задам, такой кошачий концерт устрою, что он никогда больше не станет ловить камышовых котов. Ясно тебе, зверюга? То-то и есть, что тебе ничего не ясно. Мне тоже… Взял бы твой хозяин и пришел сюда. Ведь он целую ночь возился с тобой. Значит, накопил какой-то опыт. Пусть маленький, с ноготок, а опыт. Вот и подсказал бы, как мне обходиться с твоим благородием.

Я сел на стул, вытянул ноги под стол. Кока приподнялся, крадучись, пополз ко мне. И вот я слышу, как он укладывается на моих ногах.

— Ладно, спи, — сказал я вслух. — Страдать так страдать.

IV

Ночь. Я сижу за столом, Кока безмятежно спит.

Уже больше часа. Ног не чувствую. Они онемели. Самочувствие самое скверное. Выдернуть ноги опасаюсь. Кока может исцарапать меня. Каждое мое движение он принимает с настороженностью. Скрипнет стул, он приподнимает голову, подозрительно смотрит вверх. Знает, что где-то там, вверху, мое обличье, мои глаза. Только глядя в них, Кока своим взглядом мог сказать мне: «Не тревожь меня!» Но я упорно прячу глаза.

На улице начал накрапывать дождь. Мелкий, тихий, он поверг меня в отчаяние. Если завтра погода окажется нелетной, мне придется еще одни сутки мучиться. А то и двое. С ума можно сойти.

«Выдернуть бы ноги… Но ведь мяукать начнет! А голосок у него. Б-р-р-р!»

Сижу, страдаю, злюсь.

Пододвинул к себе книгу, начал читать. А не читается. Я подумал:

— Как мало надо человеку для полного счастья! Если бы выпростать ноги, растянуться на диване… Ничего больше мне не надо! А впрочем… Что, если выдернуть ноги, быстро вскочить на диван? Выть начнет? Пусть воет. Хоть лопнет. Ногу поранит? Заживет.

За окном послышались шаги. Я обрадовался.

«Наверное, жена с дочкой. Кока проснется, обратит на них внимание и… Свобода!»

Открылась наружная дверь, потом комнатная. На порог собственной персоной ступил Павел Тихонович. Я сделал вид, что большей радости, чем возня с камышовым котенком, большего удовольствия, чем чувствовать на своих ногах тепло Коки, в мире нет и быть не может.

— Добрый вечер!

— Добрый… Что, дома не сидится?

— Не то чтобы не сидится… Из кино идем. Женщины ко мне завернули. Моя супруга где-то раздобыла банку какого-то особенного варенья. Пошли пробу снимать. Я вот к тебе…

— А-а-а…

— Сейчас они здесь будут.

— Тоже с чего-то пробу снимать?

— Угадал. Твоя тоже где-то банку какого-то сока купила.

Павел Тихонович нагнулся, взглянул на Коку, удобно устроившегося на моих ногах, озадаченно присвистнул.

— Ф-ю-и-ть! И давно изволят почивать?

— Да уже часа два… Ночь.

— Ночь. Он же ноги тебе отлежал.

— Приходится терпеть.

— Ну и глупо. На вот… Держи линейку.

— Зачем она мне? Я не собираюсь чертежными делами заниматься.

— Держи. Концом линейки надави на задник тапочки, а ногу потяни к себе… Потом вторую высвободишь…

— Он царапаться начнет.

— Делай, что тебе велят. Вчера он тоже норовил выспаться на моих ногах… Я ему тапочки подсунул. Они у меня такие же… Козловые… Райпромкомбинатовские, шерстью наружу… Может быть, эти тапочки ему мать напоминают, а ты вместе с ними ноги тычешь ему под бока. Тоже мне… Не сообразить такой мелочи! «Зверей, птиц… Не счесть числа, сколько прошло их через мои руки!»

— Я никогда не хвастался, — обиделся я.

— Высвобождайся. Не всю же ночь ты будешь караулить его!

Линейка помогла. Кока настороженно следил за каждым моим движением, но когтей своих в ход не пускал. Это, видимо, потому, что ноги мои сами уползали, не захватывая с собой тапочек.

Освободившись, я облегченно вздохнул, готов был обнять Павла. Ни о какой головомойке даже не думал. Просто, такой я человек. Обижусь на кого, заглазно столько наговорю ему, а увижу… Самого безобидного упрека не выскажу.

Тут и женщины пришли. Мы с Павлом Тихоновичем тоже захотели отведать сока. А