Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— А с этой стороны?

— Там будто никого нет…

— Будто, будто… С «будто» нельзя воевать. Война — не игра в лапту, все надо знать и все видеть…

— С наше Роман знает… Уж если сам Ленин послал в эти степи, значит, не дурак…

— Не дурак, а только как бы он со свои умом беды не накликал на нашу хату. Ежели вздумает заявиться к нам… Пусть через старосту. Вроде, на постой… А то придут колчаки, прознают, что он заходил к нам вернуть зипунчик и валенки… Мы со старухой свое отжили, помереть не страшно, а вы… Дети вот. И хату спалят, и всех к стенке.

— Что вы говорите? Лучше бы помолчали. Сами как-нибудь разберемся.

— Я могу и помолчать, — обиженно говорит дедушка. — Но он пораненный пришел не помочь — грех. Только зачем же он у своего спасителя лошадь свел со двора?

— Не сводил он… Ему нужно было поспеть к своим. Я и разрешил взять мерина.

— Заступайся, заступайся… Я ведь все слышал… Про мерина ни одного слова не было сказано.

— Мы и так поняли друг друга. А мерина вернет. Нет такого закона, чтобы белобилетную лошадь реквизировать…

— Закон… Какие тебе сейчас законы? Власть меняется каждый день. Ложишься спать под колчаками, встаешь под зелеными. Позавчера черт знает кто селом командовал, а сегодня уже свои. Четверых на погост снесли, вдвое больше завтра похоронят… Тех, что порубил Роман… При законе не было закона, а уж без закона со свечой закон не отыщешь. Закон… «Твое — мое, а мое… Не твое!»

— Так это же все колчаки про комунии так напридумали. У большевиков иначе: «Твое — мое, мое — твое». По-братски.

— Может, — соглашается дедушка. — А только я так думаю: маштака твой Роман вернет, а жеребенка все равно отберет… Весной.

— Если нужно будет… я сам его отдам.

— Ай-я-я…

Нашего жеребчика зовут Журкой. Скоро исполнится три года. Садиться на него разрешается только Степану. Степан легкий. Журка идет под верхом так, что ни одной старой лошади не угнаться. Все говорят: «Молния»! А отец совсем недавно сказал, что если бы не такое смутное время, то на ярмарке где-нибудь в Пресновке, Тургайске или Новоертавске за Журку можно было бы выменять пару молодых волов.

Я сбрасываю с головы овчину, спрашиваю:

— А если бы на Журке?.. Тогда успел бы спасти Колю? И тех троих?

— Кто?

— Роман.

Все переглядываются. Степан усмехается, достает кисет, направляется в сенцы — покурить. Я жду. Тайна «привидения» полностью раскрыта.

— Не взял он. Сам отказался. В Романе пудов шесть. Мог хребет Журке сломать, — говорит отец.

— А если бы я или Степан на Журке?

— Ты спи! — спуская с полатей ноги, строго говорит дедушка. — Не твоего ума дело. Спи.

Вмешивается мать:

— Вот попьет молочка и уснет. Держи, Сережа, кружку, да не пролей смотри… А то обожжешься. С огня.

— Ох-хо-хо! — тяжело вздыхает бабушка. — Все под богом ходим.

V

Ночь. Тихо. Размеренно тикают часы, посапывают поросята, перед образами мерцает лампадка.

Я смотрю в потолок, думаю. События последних дней обступают меня. Не все понятно, не все сделалось так, как бы мне хотелось. Журка еще молодой, и Роману садиться на него нельзя, тяжел, а если бы Степан? Ветром промчался бы по степи куда надо, друзья Романа успели бы отвратить беду. Не горе жило бы в хате крёстной, а надежда на встречу с сыном. Нет Коли. Одна… И по дому, и на лабазе, и в поле. Есть дочка, уже помощница, но много ли она наработает в свои десять лет! И страшно одной. Сегодня всю ночь с крёстной будут люди, там и моя мама, а завтра, послезавтра? Приснятся все четыре покойника, схватится она вся в холодном поту и до рассвета уж не сомкнет глаз. Если и не приснятся, а просто где-то что-то загремит, и у тебя не хватит сил встать, выйти во двор, посмотреть, что случилось, и уснуть тоже не хватит сил, тогда что? Лежи в постели, напрягай слух? Утром выяснится — телка пыталась забраться в ясли, чтобы выспаться на объедках, да не вышло, и она удушилась.

С «привидением» здорово получилось. Теперь родителям нечего от меня скрывать, а я не стану этим хвастаться. И не скажу никому, что Роман был у нас, умывался, в нашей одежде выступал на кладбище, на нашем мерине ускакал к своему отряду, стоявшему лагерем где-то в верховье Шарыка.

Под лавкой поднимают возню поросята. Видно, проголодались. Встает отец, зажигает фонарь, одевается, берет корзину, уходит. Во дворе пробыл почему-то долго. Как только он вернулся, дедушка приподнялся на постели.

— Что-то случилось?

— Ничего. Мерина привязал, калитку на засов закрыл, сена задал…

— Привел, значит… Ночью. Чтоб люди не видели? Умеет слово держать.

— Умеет. Давайте бросим про все это… Чего раньше срока умирать? Трем смертям не бывать, одной не миновать… Как люди — так и мы.

— Правильно. Ты при случае спроси его — чего он все время талдычит: «Заводы и фабрики — рабочим, земля — крестьянам»? Там, в России, земли мало, а здесь она не меряна, паши, сколько сил хватит. Там заводов, фабрик… Труб в каждом городе не сосчитаешь. И работают на них тыщи люда. И мужики, и бабы. И дети спины гнут. Ежели им сказать: «Эта фабрика — ваша!» — так они кому хошь горло перегрызут… А здесь… где он увидел рабочего? Заводов на двести верст ни одного. Пусть мозгами пораскинет… Нашему селу, к примеру, нужна еще одна школа, мост новый, продразверстка в печенках сидит…. Комуния… Для чего она? Ты дай мужику-степняку слободу, а уж он сообразит, что с собакой делать: на привязи ее держать или пустить по селу бегать.

— Мне, отец, только этого не хватало: Романа уму-разуму наставлять. Он же партейный, какой линии держаться — все расписано. И местный он. Из Марамоновки. Отец у него такой же хлебосей, как и мы… Может, чуть побогаче. Я бы его богатства и даром не захотел, если бы сказали наперед, что придется пережить то, что пережил старик… А Роман?.. Знает он наши нужды. И давайте спать. Что-то уж очень много вы сегодня наставлений читаете…

— Да вы ведь молодежь… Абы как…

— Какая молодежь я?.. Сорок восемь стукнуло… Роман и его комиссар тоже не безусые…

— Эге! Мне бы ваши сорок восемь… — восклицает дедушка и умолкает. После этих слов он всегда говорил: «В