Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Куда полез? — возмущается дедушка. — А ну-ка, назад!

— Замерз я. Мне погреться…

— То-то, что замерз. Кто же с холода к теплу тянется? Назад, назад…

Спускаюсь на пол. Так холодно, что зуб на зуб не попадает.

Дедушка наливает в шайку воды, приказывает:

— Становись ногами в шайку.

— Дедушка! Она же холодная… Из кадки. Совсем окоченею.

— И надо, чтоб холодная… Весь синий…

Становлюсь в шайку. Вода достигает колен. Температуры воды не чувствую. Дедушка нагибается, подставляет голову, говорит:

— Три руки об волосы…

— Больно подушечкам…

— Пусть больно, а ты три… Так недолго калекой остаться… Отгниют… Как тогда будешь жить? Ни вилы в руки взять, ни грабли…

Тру, стиснув зубы от боли и обиды. Всегда дедушка что-нибудь придумает. А дедушка вкрадчиво продолжает:

— Зимой было дело… В буран. Два мужика сбились с дороги. Полдня кружили по степи, пока наткнулись на хутор. Попросились обогреться… Один сразу полез на печку, а другой пошел во двор, по пояс разделся и растерся снегом… И ничего. Не заболел. А вот с другим… С тем беда вышла. Вместо пальцев — култышки остались.

— Сами отвалились?

— Не-е… Доктор отрезал… Антонов огонь начался.

Что такое «антонов огонь», я уже знал. Был у нас в селе человек по имени Антон. Пришел с фронта на костылях. Вышел во двор, наступил на ржавый гвоздь, вбитый в какую-то доску. Рану промыли теплой водой, обложили подорожником… Чтоб жару не было. Не помогло. Пригласили фельдшера. Тот глянул и за голову схватился.

— Дурачье! Сейчас же запрягайте лошадь и гоните в Тургайскую больницу… — приказал он жене Антона.

— А если его в баню, да хорошо веником похлестать? — спросила она.

По мордасам вас надо хлестать, — взорвался фельдшер, вообще-то мирный и добродушный человек, с горестной, жалостливой фамилией Беда. — Понимаете? Гангрена. Антонов огонь…

— Ой, горе мне!..

— Нужны десять революций, чтобы сделать вас людьми… Что, нельзя было раньше на пару дней меня позвать? Сейчас же, сию минуту запрягайте лошадь! Может спасут…

Не спасли. Привезли назад через три дня без обеих ног. И было странно смотреть, что грузный бородатый мужчина занимает такую короткую домовину.

— Дедушка, хватит… Уже руки горят… И будто иголки.

— Хорошо. Это кровь начинает работать… А как ноги?

— Тоже, вроде, начинают гореть…

— Вылазь. Бабушка, где самогон?

— В посуднике… В четверти… Там уж только на донышке осталось…

— Сколько уж есть, — говорит дедушка, распахивает дверцы, достает четверть, наливает себе на ладонь самогона, начинает растирать мне руки, ноги, плечи, грудь, приговаривая: — Вот так, вот так, вот так… Кто снегом по пояс растирается, а мы более надежным лекарством… Если бы еще внутрь принять… Эге! Ну да мал еще… Негоже тебе даже по простуде эту зелью пить.

Дедушка хлопает меня по плечу, командует:

— Теперь марш в постель! И не на печь, а под свою овчину.

Укрываюсь с головой. Овчина чуточку пахнет дрожжами. У меня зуб на зуб не попадает. В висках будто кто молотками стучит.

— Тах! Тах! Тах!

Дедушка возмущается:

— Мать-то, мать… Про дите забыть! Что, разве нельзя было раньше прогнать домой?

— Народу, наверное, много было… Где его отыщешь? — заступается бабушка.

— Народ, народ… Народ он завсегда такой. Родился человек — никто проведать не придет, а помер… Валом валят. Как на диво… Гм… Про свое дитя забыть!

Бабушка молчит. Молчу и я. Дедушка подходит к лежанке, сует под овчину руку, ощупывает ноги:

— Какая у меня рука?

— Холодная.

— Значит, оживать начал. Ты тоже хорош… Замерз — поворачивайся и беги домой. Без тебя люди обойдутся. Что между взрослых — тебе не все положено знать и видеть. Мал еще… Твое все впереди. И горе, и радости. А диво… Див всяких насмотришься. На нашу голову их много напридумают господа всякие. На то они и господа, чтобы народу покоя не давать да все беды на него взваливать. Правду старики говорили: паны дерутся, а у мужиков чубы трещат. Ну тут помещиков не было, а все одно уж господа завелись.

Еще долго, наверное, философствовал бы дедушка, но вернулась мать. Он сразу к ней:

— Внука мне, внука чуть не до смерти заморозила… Не могла прогнать?

— Искала глазами… Не бросать же было куму? Если бы она плакала… в голос, навзрыд… Ей бы легче было. А у нее сердце закаменело… На ногах не могла держаться… Под руки пришлось вести. А Сережу… я сейчас молоком напою… Вскипячу и напою с бараньим салом.

— Пои… Пусть нутро отогревает, а то, чего доброго, и горячку схватит…

Я лежу и чувствую, как по всему телу разливается тепло. Горят плечи, спина, руки, ноги, уши. И щеки пылают. Прекратился противный стук в висках. Под овчиной становится жарко. Хочется выпростать голову, но я терплю. Раскроюсь, и станет видно, что я отошел и никакая горячка мне не угрожает, успокоятся и дедушка, и бабушка, и мать. Я стану снова просто Сережей, которого незачем поить молоком с бараньим салом. Ну, сало… Можно и без него обойтись, а вот молоко… Молоко — самая вкусная вещь на свете! Для меня осенью замораживают несколько кругов, прячут на чердак, расходуют только в крайнем случае.

Дышу сквозь узенькую щелочку между овчиной и подушкой. И жду. Слышу, как мать рубит ножом на части круг молока, складывает в чугунок. Чугунок тонкостенный, старинного литья, на каждый удар молочной льдинки отзывается мягким, мелодичным звоном.

— Что же оно будет? — обращается мать к дедушке.

— Ты про что?

— Выходит, что теперь свой против своего пойдет…

— Какие мы колчакам свои? Нашла своих… Небось, слыхала, что в Щучинске они сделали? Казачья станица… А пришли колчаки и триста человек к стенке поставили… Потому что никто не хотел складывать голову за Колчака…

— Матерь божья! — крестится бабушка. — Скольких осиротили, скольких вдовами оставили…

— Мы для колчаков быдло. А степняк… Он хитер. Колчак приказал: «Всем идти на защиту великой Расеи», а мужики по погребам, а то и «в побег» к красным. Помяните мое слово: колчаки и сюда достанут. Не одна головушка скатится с плеч.

Возвратились отец и Степан. Они гоняли скот на водопой. Есть колодец, но за зиму всю воду вычерпали. За ночь набегает только для питья и варева. Вот и приходится гонять скот на Шарык, за две версты.

Отец стягивает собачьи рукавицы, с размаху складывает их вместе, бросает через меня в запечек.

— Как оно на улице? — интересуется дедушка.

— Терпимо. Днем поприжало, а теперь отпускает…

— Снова ждать бурана?

— Наверное.

— Кто в селе?