В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

— Садись, чего озираешься! Здесь больше никого нет. Мы вдвоем — вот побеседуем и чайку попьем.

Полицейский развернул сверток, достал сайку, отрезал кусок колбасы:

— На́, ешь!

Гриша налил чаю из стакана в блюдце и стал молча закусывать.

Полицейский все время следил за выражением лица Гриши, за его движениями и, убедившись, что Гриша успокоился, заговорил:

— Так вот что, Григорий Ткаченко: между делом расскажи, кто и где дал тебе посылку, которую ты привез Василенко.

Гриша уже немало повидал на своем небольшом веку, с полицией уже сталкивался. В меру своего опыта и детского разумения он знал, что люди, у которых полиция делает обыск, должно быть неплохие люди. Поэтому все его сочувствие было на стороне незнакомых людей, невольно поставивших его в тяжелое положение. Приклеенная борода, листовки — все это было таинственно, но не враждебно, а скорей наоборот. Одно знал и чувствовал Гриша твердо: против кого полицейские, тот — друг.

Гриша несколько подробнее повторил рассказ, как он ехал из Ростова, как его в Москве дяденька-проводник уговорил повезти посылку в Казань к Василенко и за это купил ему билет на поезд; дальше в Екатеринбург к тетке он будет вынужден ехать без билета.

— Подожди, не торопись, мы еще с тобой съездим вместе в Москву и поищем там того дяденьку, проводника. Если мы его встретим, ведь ты его узнаешь?

Гриша подумал немного и сказал:

— Нет, не узнаю.

— А почему?

Грише стало страшно. Ему что — он как-нибудь отвертится, не первый раз, но Володька… Мальчик ждет его и без него погибнет. Страх за товарища придал ему красноречие. Он стал говорить, что проводника встретил ночью, что у проводника на вокзале отклеилась борода, он это подметил, а проводник сказал, что борода у него болит, а потому отпадает.

— И ты ему поверил?

— Как же, поверил! Я знаю, когда сыщик идет ловить преступников, он всегда надевает парик и бороду, чтобы его не узнали.

— А откуда ты знаешь все это?

Гриша деловито ответил:

— А вон те книги про сыщика я все наизусть знаю. И еще знаю, как следы заметать, если за тобой гонится сыщик и полисмен. Мы часто в станице, в монастырской роще, играли с ребятами в сыщиков.

— А ты кем был — преступником или сыщиком?

— Я всегда был Нат Пинкертоном, а помощником у меня был Алешка, да плохо умел следы заметать.

— А ты, помнишь, днем говорил, что эти книжки чепуха и ты сыщиком быть не хочешь?

— Я, дяденька… так это, проводник это говорил. Читай, говорит, другие книжки. Так я и буду! Вон там лежит книжка, он мне ее подарил, — про Дубровского, говорит, читай. Так я и стал читать! Я все из-за того, что он билет мне дал в поезд.

Полицейский в это время стал просматривать книжку «Дубровский». Он просмотрел ее листок за листком и, убедившись, что подозрительного ничего нет, все-таки положил ее к себе в портфель, лежавший на столе.

— Так, Григорий Ткаченко, если поедем в Москву, ты узнаешь этого дяденьку-проводника?

— Как же я его узнаю, когда у него приклеена борода, а может быть, и парик?

— А если в Ростов поедем, может там ты узнаешь?

Гришу так всего морозом и передернуло:

— Нет, не узнаю. Вот кабы он без бороды был, тогда другое дело.

— Ну ладно, пойдем в нашу гостиницу, там и постарайся вспомнить, какой был дяденька-проводник, а завтра я тебя спрошу.

Полицейский, как клещами, взял Гришу за руку, дошел с ним до дежурного и сдал ему.

Дежурный довел его до камеры и снова втолкнул в нее.

Гриша в темноте ощупью направился в угол. Вдруг он почувствовал что-то под ногой: это был его картуз. Он прощупал подкладку: письмо и наказ Максимыча лежали на месте. И тут он ясно понял, что нужно поскорее отсюда бежать, пока картуз при нем. Но как?

Усевшись в угол, он вспомнил Володьку, оставшегося на вокзале, и его взял страх: вот поймают Володьку жандармы, приведут в полицию, и тут они встретятся. Тогда все пропало — все тогда вскроется…

В это время в другом углу что-то запищало; он догадался, что это были крысы. Совсем стало плохо. Гриша подошел к двери с вырезанной круглой дыркой, сквозь которую был виден коридор. Он стал прислушиваться к разговору дежурных за дверью.

В соседней камере застучали. Полицейский направился туда, и когда он проходил мимо Гришиной камеры, мальчик заплакал:

— Дяденька, я боюсь… тут много крыс, они меня кусают.

— Кусают, говоришь? — И полицейский прошел мимо.

В тоске и слезах Гриша заснул. Рано утром пришел допрашивавший Гришу полицейский и спросил:

— Ну, как ночевал, почтальон?

— Дяденька, тут много крыс, они меня кусают — так напугали, что живот все время болит и болит.

— В уборную тебя сводят. А вот вспомнил ли ты проводника ростовского? Он ведь из Ростова, ты это точно знаешь?

— А кто его знает! Я ведь его встретил в поезде ночью, да еще с приклеенной бородой, а может быть, и в парике. Если бы не эта борода, я его узнал бы хоть ночью… Ой, скорей, скорей, живот болит!

Пришлось вызвать конвойного и вести Гришу в уборную.

По дороге мальчик увидел, что большие и маленькие ворота открыты настежь. Это была единственная надежда на побег. Когда подошли к уборной, дежурный ему показал на дверь: «Иди в эту», а сам вошел в соседнюю.

Вот она, решающая минута! Гриша выскочил из уборной и что есть силы пустился бежать к воротам. В воротах он на секунду приостановился, раздумывая, в какую сторону бежать. Направо он увидел конец улицы и на площади дровяные склады — туда он и бросился, не чувствуя под собой ног. Выбежав на площадь, он сразу скрылся за поленницы. Хотел притаиться в дровах, но вспомнил, что у сыщиков есть собаки-ищейки и они могут найти его на таком близком расстоянии по свежим следам. С еще большей быстротой побежал он дальше, выбежал на железнодорожный путь, за которым невдалеке увидел рощу, и быстро направился к ней. В лесу он остановился, но страх погони его подхлестнул, и он снова побежал. Вскоре он очутился у речки. Вода у берега замерзла, а посредине сверкала на солнце в проталинах.

Гриша остановился. От сильного бега он задыхался, в висках стучало, в голове шумело, и невозможно было определить, есть ли за ним погоня.

Вода смывает всякие следы — это Гриша знал. Решимость как-то сама собой пришла. Он быстро снял пальто, завернул в него ботинки, перевязал рукава узлом. Медленно шагнул босыми ногами на лед