В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

Посредине кондукторской — маленькой комнатушки — стояла железная печка, которую обступили греющиеся кондуктора.

Гринька, подталкивая вперед Володьку, сказал:

— Разрешите погреться мальчонке, совсем замерз.

— Да вы это откуда, грачи, в такое время? Ну, Иван, — сказал один кондуктор, — значит, ранняя весна будет — грачи прилетели.

Кондуктора посторонились, дали ребятам место у печки.

Тепло током прошло по телу, окоченевшим рукам стало жарко, но в то же время нестерпимо жгло и ломило в суставах.

— Откуда вы такие черномазые? — спрашивали кондуктора.

Отвечать стал Гринька:

— Я из Казани, а они вот из Москвы. — Он показал на Гришу и Володю.

— Да разве в такую пору из Москвы да Казани ваш брат ездит? Или зазимовали в пути еще с лета?

Кондуктора засмеялись. Гринька серьезно продолжал:

— Смеяться тут нечего. Они приехали отца и мать разыскивать, а я пробираюсь на Ленские прииски, в Сибирь, там у меня отец на каторге — каторжник.

— На Ленские, говоришь? Ой, брат, не добраться тебе — зачичавеешь. Да кто тебя на каторгу-то пустит? Вот вырастешь большой, заработаешь наручники, тогда тебя моментом доставят в Сибирь на своих перекладных. Наш брат, мастеровой, рабочий, нонче редко обходится без каторги-то. Чуть чего — и по этапу, как блин на сковороду да в печку. Ну, а московские что — адрес знают, где их отец-мать находятся?

Теперь стал объяснять отогревшийся Гриша:

— Мы не московские, а только ехали через Москву. Так что мы с Кубани. У нас тут в городе знакомый есть. И письмо к нему и адрес имеется, вот он и укажет, где отец с матерью живут, — почему-то сфантазировал Гриша.

— Иван, смотри, земляки твои! Казаки, наверно?

Иван, пожилой чернобородый кондуктор, подошел к землякам:

— А откуда будете с Кубани-то?

Гриша уже веселее ответил:

— С Отрадной.

— Вон как! А я из Краснодара и в Отрадной бывал не раз. Правда, давно это было. Уж пять лет, как я с Кубани-то. Без кандалов и наручников попал сюда, а вот уже шестой год по Уралу да Сибири горе мыкаю. Ссыльным был три года, а теперь по вольному поселению проживаю в Омске.

— В Омске? — переспросил Гринька. — В Омске я прошлой осенью бывал, все туда же, на Ленские, пробирался, да не доехал — вернули полицейские.

— Вот, Иван, тебе и пассажир. На тормозе довезешь парня-то, а хороший главный попадется — и в теплушку пустит, — сказал кондуктор помоложе.

Иван засуетился:

— Что ж, коли земляки да попутчик — угощать вас надо. Наверно, голодные? — Взяв с печки чайник с кипятком, он сказал: — Пошли сюда, грачата, в сторону, к лавке. Тут и попьем горячего чайку.

В это время вошел в дежурку рослый кондуктор с фонарем, усатый, как Тарас Бульба. На груди у него висел свисток, а с боку — сигнальные флаги.

— А что это такое за нумер? Откуда воны, чертяки, перемазани?

— Да это, господин главный, землячки Ивановы, с Кубани к нему в гости приехали. Вот он угощать их собирается.

— Це дило! Помой им морды-то, а то не допытаешь селянства.

Главный прошел в комнату дежурного по станции.

— Верно, хлопцы! Вон котелок с водой, выйдите на улицу да помойтесь хоть маленько, — сказал Иван.

Ребята пошли на улицу, на мороз, умываться.

— Теперь стали и на казаков похожи, — сказал один из кондукторов, глядя на мальчиков после мытья. — Если им еще в руки нагайки дать — совсем казаки будут. Казаки-то ведь нагаешники. Помню, в девятьсот пятом, когда работал в Петербурге на заводе, как стали мы бастовать да на улицу вышли — вот тут нам эти самые казаки такую баню с паром задали, что и сейчас на спине рубцы… Не верите? Хоть сейчас рубаху сниму — покажу!

Иван вступился за земляков:

— Чего зря болтаешь — ребят обижаешь! Не все ведь казаки нагаешники. Посмотри-ка, сколько бедняков-казаков гниет по каторгам да тюрьмам, а ты еще, друг, не знаешь, как у этих заведений двери открываются.

Никто не возразил Ивану.

На скамейке появились три кружки горячего чаю, три куска сахару, три ломтя хлеба и сало. Мальчики, обжигаясь, принялись за еду: горячего они не видели уже давненько!

После чая друзья уселись на пол около печки и тут же задремали. Разбудил их громкий голос главного, который выкликал по фамилии кондукторов, назначенных в поездку со сборным поездом. Ивана тоже назначили. Он подошел к мальчикам.

— Ну ты, каторжанин, — обратился он к Гриньке, — если хочешь ехать до Омска — едем. Правда, поезд сборный, долго протащимся — дня три, а то и четыре, — зато главный хороший человек, будешь в теплушке за дежурного печку топить. Прощайся с друзьями-то.

Гринька весело вскочил:

— Прощайте, казачки, пишите письма, посылайте на хвосте у сороки!

Жаль было расставаться с Гринькой, породнила их нерадостная судьба. Гриша полез за пазуху и из последней трешки один рубль дал Гриньке:

— На вот, возьми рубль. И нам по рублю осталось.

Гринька взял с радостью:

— А я вам по ложке дам и банку оставлю или коптилку.

— Ничего нам не надо, мы уже почти на месте, — уверенно ответил Гриша. — А тебе еще дорога длинная — пригодится.

Так расстались они навсегда. Нашел ли Гринька отца на Лене, что с ним сталось дальше — этого ребята никогда так и не узнали.

В поисках

Наступил рассвет.

Гришу и Володьку разбудил станционный сторож.

— Эй, вы, Ивановы гости, вставайте, пол подмести надо — кругом вас обмел, а под вами сор. Скоро начальник придет, ругаться будет.

За ночь ребята согрелись, выспались около печки. Вот они и в Екатеринбурге. К чему стремились, того и достигли. А дальше что?

Гриша обратился к станционному сторожу:

— Где здесь Вторая Загородная, дом номер восемь?

Этот адрес был написан на конверте письма Максимыча.

Сторож подумал маленько и сказал:

— Вторая Загородная — это на другом краю города. Выйдете отсюда и прямо идите в город через лесок. Когда дойдете до Аравайских казарм, спросите, где Вторая Загородная — там уже недалеко.

Друзья взяли мешочек — кусок хлеба в нем уже оттаял — и вышли из станции. Бодрое екатеринбургское утро сразу освежило их.

Морозный воздух не шелохнется; пар, выходящий изо рта, тотчас же застывает, и кажется, это он пощипывает кончик носа. Недалеко от станции — редкий лес; сосны снизу доверху покрыты куржаком.

Вышли на дорожку и зашагали к городу. Вскоре прошли городскую заставу — два высоких каменных столба с гербами наверху.

Вот и казармы. У будки — часовой. Решили у него спросить:

— Где здесь Вторая Загородная, дом номер восемь?

Солдат, притопывая каблуками, вытанцовывал везде одинаковый танец мороза.

— Вон, прямо, — махнул он рукой