Прими путника, дорога! - Ахмет Пшемахович Мальсагов

— А народная инициатива — она к нам от капиталистов пришла, что ли?! — грохнул кулаком по столу Абдурахман так, что задрожали стекла в окнах ветхого здания. — Разве ее нельзя в одну упряжку с планом?

— Слушай, юрт-да… — сказал многозначительно Строгий Хаким. — Подумай! Советую подумать над нашим разговором! Может, еще не поздно. Не теряй кругозора! А Артаган пусть не самовольничает. Следи за этим.

Строгий Хаким ушел. Абдурахман сел думать. Вернее, не сел, а, заперев дверь на ключ, стал ходить из угла в угол. Половицы прогибались под его ногами и жалобно скрипели. Что же делать с этой дорогой? Свалилась же забота на голову!

Вдруг Абдурахман увидел в кривом стекле книжного шкафа свою фигуру, согнувшуюся от возраста, погрузневшую. Он изучал свое отображение, будто видел его впервые, и бормотал: «В чужом районе меня будут изучать заново? А чего меня изучать?»

На улице раздался топот чьих-то ног. В окно сунул голову сельсоветский посыльный и завопил:

— Слышал новость, Абдурахман? Всякими чудесами славится Ца-Батой, но такой глупостью мы мир еще не удивляли!

— Не ори на всю улицу… Зайди. Что там стряслось?

— Артаган строит дорогу… — зашептал посыльный, перевалившись через подоконник. — Воллахи-биллахи, пусть остановится мой язык навсегда, если вру…

— С кем строит?!

— Сам! Один! Примерно метр уже построил. Осталось всего девятнадцать тысяч девятьсот девяносто девять метров — цабатоевцы уже успели высчитать!

Глава VII

Артаган пошел в лес тем краем Ца-Батоя, где несколько на отшибе, за лощиной, стояло пять домов. Как бы отдельный хутор. Его жители могли бы, конечно, сообразить, куда идет бывший председатель с лопатой на плече. Могли бы, если бы умели соображать. Ведь отсюда, с околицы, видны все дорожки, уводящие из Ца-Батоя. Но недаром же говорят, что даже собака из аула умнее, чем человек с хутора.

Сельчанам, рассуждающим так, хуторяне могли ответить: во-первых, мы еще спали, было слишком рано; во-вторых, у нас на хуторе не принято наблюдать с неприличным любопытством, куда держит путь человек, это ведь только в центре аула народ совсем обнаглел; а в-третьих… в-третьих, насчет сообразительности хуторян если говорить, то доля правды в упреке цабатоевцев все же есть: Маржан-то ведь не спала и видела, эта толстая Маржан!

Собираясь первой идти, как и всегда, в поле, она увидела, как человек с лопатой постоял за околицей, подумал и двинулся не прямо вниз к реке, не направо к Большому мосту, а в лес, в ту сторону, куда бежит Гурс. Могла же эта толстая вдовица пройти немножко вслед за человеком, посмотреть одним глазом, какую он дорожку изберет в лесу?

Она же вместо этого пошла в поле, поработала, как всегда, до полудня… Впрочем, вот как она рассказала о ходе своих мыслей соседу, вдовцу Муни, тому, который так любит индийские фильмы:

— Я еще с утра, в поле, как только подняла первый раз тяпку, вдруг подумала: да ведь это же был Артаган, не кто иной!

— Быстрый у тебя разум! — отметил тощий Муни, пощипывая редкую бородку. — Ну, ну, а дальше что? Говори громче!

— А в полдень меня как стукнуло в голову: иппа́ли[26], он же был с лопатой и подался в лес! — зычно сказала Маржан. — Председатель, хоть и бывший, — с лопатой! Я быстрее ветра вернулась с поля — и к лесу. Смотрю сквозь кустарники… Артаган копается за опушкой леса, строит дорогу! Сам, один!

— И что же он там в лесу делает? — задумчиво полюбопытствовал Муни, не расслышав.

— Я же говорю: строит дорогу. Дорогу!

— А, дорогу… — Муни засмеялся тоненько и протяжно, с явным недоверием. — Кто строит?

— Он строит, я же тебе говорю! Отметил ширину, чтобы две машины могли разойтись, и копает. Показал мне, откуда камень думает брать. Говорит, первый метр дороги сегодня будет готов, понимаешь?

Муни подпрыгнул так, словно обнаружил под собой змею.

— Да кто тебе поверит! Что? Строит? Дорогу? Один? Если кто такое в Ца-Батое и надумает, то только Артаган!

Муни сиганул прямо через свой плетень и, подтягивая на ходу штаны, побежал вниз по косогору в сторону леса. Маржан проводила старика нежным взглядом. Впрочем, какой же он старик? Ловко как бежит! Щуплый этот Муни, но все еще бравый. Свой неплохой дом у одинокого вдовца, отарочка овец. И про кино так умеет рассказать, что слушаешь, слушаешь — и зальешься слезами… Ничего в кино не слышит, а понять все равно умеет. Умный человек.

Скоро Муни прибежал из леса назад и подтвердил:

— Да, Маржан, ты не соврала, Артаган начал строить дорогу… — Он увидел посыльного, который принес на хутор какую-то повестку из сельсовета, и крикнул ему срывающимся от волнения голосом: — Беги мигом к своему председателю, порадуй его: Артаган уже сделал один метр дороги! Не забудь добавить, что первым эту новость сказал я, Муни! Мне причитается барашек[27] с сельсовета, если у Абдурахмана есть совесть… Эх, ноги мои… Беги!.. Ну, Маржан, скоро мы с тобой начнем жить, как на проспекте в Грозном: на самой большой дороге Ца-Батоя! Только почему же Артаган не начал прямо от нашего порога? Наточу-ка я топор.

— В лес по дрова собираешься? — быстро сообразила Маржан.

— В лес, да не по дрова. Артагану хочу помочь. Мы же сейчас к нему самые ближние, значит, должны первыми присоединиться к работающему. Таков же закон белхи! Артаган сказал, что я нужен ему сейчас не с лопатой, а с топором: нарубить жердей и поставить шалаш в лесу…

Однако первым поспел к Артагану не Муни. Он еще только приводил в порядок рассохшееся корытце точила, как мимо плетня промчалась рессорная двуколка, поскрипывая под тяжестью председателя сельсовета. Муни страшно удивился тому, что из кузова двуколки торчало нечто похожее на оглоблю.

Юрт-да въехал в лес. Впереди, за деревьями, в сумраке приречного леса белела на черной земле полоска вроде пластыря. «Тот самый метр дороги…» — подумал председатель. Он подъехал и прыжком соскочил со своей двуколки.

— Ассалам алейкум, Артаган! — крикнул он. — Да будет счастлива твоя работа…

Так всегда положено говорить работающему, и только…

— С добром твой приход, — ответил Артаган и расстелил на травке свой старый синий плащ с белой клетчатой подкладкой. — Садись, моим гостем будешь.

Сели. Юрт-да закурил. За кустарником поблескивал Гурс, рычал на перекатах. Позвякивал удилами председательский конь, щипавший траву. Заливались в лесу птицы.

Артаган молчал, покусывал крепкими белыми зубами травинку. Юрт-да тоже молчал, сам удивляясь этому. Ведь когда ехал сюда, думал, что скажет многое. Он зажегся на разговор после сегодняшней длинной беседы со Строгим Хакимом.