Маджара - Дмитрий Кунгурцев

Ее так зовут – собиралась вернуть долг, по пути заехала в школу, и вот что из этого вышло! Ее мама стояла у окна, спиной прислонясь к подоконнику, и мелко-мелко кивала на все учительские слова. Пластиковый пакет с рекламой сигарет «Мальборо», оставшийся в классе, на спинке стула, после ухода ее мамы, – вот оно, десятое отличие на детской картинке нашего класса. Коричневая сумка русички, всегда валявшаяся на столе, – и тут посторонний для интерьера класса, красный, как плащ матадора, пакет. И как я не обратил на это внимания, я поднял голову от тетради, когда они с русичкой уходили, я бы мог крикнуть: вы пакет забыли! «Ах да, правда, – сказала бы ее мама, возвращаясь за пакетом, – вот растяпа, спасибо тебе, Сережа…» Алла Петровна, высморкавшись, сказала: надеюсь, никто не думает, что это я взяла деньги? Мы опустили глаза. Она обвела класс влажным взглядом. А раз это не я, то, значит, кто-то из вас. В классе стояла такая тишина, что муха, если бы ей вздумалось проснуться в это время года, была бы услышана. Это ведь не шутки, ребята, продолжала она, это воровство, и дело пахнет милицией. Сейчас я вас отпускаю, но чтобы завтра утром деньги были, лежали вот тут, у меня на столе, обещаю принять их по-тихому, без разбирательства, в противном случае… Я боялся посмотреть на Нее, застывшую у окна, на ее трясущуюся маму, я почувствовал такую страшную тяжесть в груди, что подумал: наверное, легче умереть, чем жить с такой тяжестью. Назавтра денег на учительском столе не было. Выяснили, что в классе оставались мы с Горновой, но Горнова потом вышла, и я был один в классе, Славка, а также трудовик, подтвердили, что перед самым звонком я приходил в мастерские, но это не доказывало мою невиновность, напротив, у меня была возможность где-то припрятать деньги, чтоб потом взять их. Я не мог показать на Косырева, кроме меня, никто не видел, как он заходил в класс, дай я видел это только краем глаза, on просто очень быстро уходил по коридору, еще мне никак не улыбалось стать предателем, пойти и донести, в точности, как Павлик Морозов, – и пародийно оправдать свою фамилию. Я знал, что это ничего не даст, – но подошел к Олегу и попросил, как человека, вернуть деньги, я видел, что ты входил в класс, сказал я, но он посмотрел мне в глаза своими чистыми светлыми глазами и сказал, что мне не удастся свалить свою вину на него, что он был на спортплощадке и никуда оттуда не отлучался, все это видели, и все пацаны, если надо, подтвердят это. Мне уже самому стало казаться, что это я украл доллары, ведь можно взять, как во сне, – и забыть, такие вещи случаются, я стоял, наблюдая за Ней и ее мамой из окна, а три тысячи лежали у меня под заправленной майкой, скользнув до ремня джинсов, и жгли мне живот, потом я вышел из школы и возле глухой кирпичной стены, под камнем – там правда лежит камень, – как Раскольников, спрятал деньги и уже затем, как ни в чем не бывало, пошел к Славке в мастерские. Я знал, что это морок, но в кабинете директора школы, куда вызвали мою маму, меня, Ее маму, и где были еще завуч и русичка, я так не думал. Я чувствовал себя виноватым, я ощущал себя последним человеком во вселенной, я был вором и негодяем. После того, как моей маме позвонили домой и вызвали в школу, я вынужден был сказать ей, в чем меня обвиняют, но я не брал, не брал, не брал я этих денег, не брал, орал я. Дома я плакал, как маленький, девчонка плакала вместе со мной и грозилась побить всех, кто меня обидел, в конце концов я не выдержал и сквозь слезы рассмеялся. Тут я смотрел на всех зверем, как сказала директриса. Он еще на нас же зверем смотрит. Конечно, мама мне верила, но ей было страшно тяжело находиться в этом кабинете, где все нас обвиняли. Она сидела зеленая и вся дрожала. Я очень боялся, что она заплачет, тогда и я, как дурак, зареву, только еще этого позора мне не хватало. Ее мама сказала, что подаст заявление в милицию. Моя мама сказала, подавайте куда угодно, это нас не касается, мы тоже подадим, за нанесение морального ущерба, мой сын ни в чем не виноват. Директриса говорила, какой позор для их элитной школы, если бы она сама принимала мои документы, а не завуч – она покосилась на завуча, – то ни в жизнь бы не взяла в свою школу ученика по фамилии Морозов, это рок какой-то, мало им позорного имени маленького предателя, от которого они никак не отмоются, так теперь еще один Морозов на их голову, воришка. Тут моя мама вскочила и закричала, что она плевать хотела на их элитную школу, что это не школа, а настоящий концлагерь, что хватит измываться над ее ребенком, что терпение ее лопнуло, она забирает документы и знать больше не хочет школу имени писательницы Дмитриевой, а также всех учителей этой школы, учеников и родителей. И неизвестно еще, кричала моя мама, которую трудно было остановить, если на нее находило, кто тут вор, посмотрели бы повнимательнее в своих сумках, нет ли там лишних долларов, а потом бы детей обвиняли. Она схватила меня за руку, как маленького, и мы вылетели с ней из кабинета, оставив учителей и Ее маму ахать, охать, хвататься за сердце, за голову и говорить: ну и воспитание у этой Морозовой, что мама, что сын – одного поля ягоды, яблоко от яблоньки недалеко падает, и так далее и тому подобное. Назавтра Валентин забрал мои документы, и я опять учился в своей старой школе, в горах.

Зима на юге – это проливные дожди, неделями дни и ночи дождь стучит по крыше, в стены и в окна домов; нахохлившись, стоят черные, насквозь промокшие деревья, над рекой нимбом висит туман, над ложбинами гор, покрытых прозрачным голым лесом, – тоже туман. Небо опустилось к самым горам, и туман легко восходит к облакам. Людям на юге без зонтов не обойтись, над головой каждого пешехода в городе – зонт, и в дождь люди, наверное, кажутся птицам шагающими разноцветными гнездами, в которые неплохо бы отложить яички. Но яички откладывают весной, а до весны еще дожить надо. Я теперь в город не