Маджара - Дмитрий Кунгурцев

ездок. А зонт есть и у меня. В нашей семье у каждого есть зонт. В конце января, когда у нас, как во всей России, наконец выпал снег, – в горах обрушились опоры высоковольтных электрических столбов, не менявшиеся с советских времен, и неделю не было света. А это значит: перестали работать телевизоры, радио, холодильники, в городских домах не стало тепла и воды. У нас-то в доме обычная печка, нам и горя мало, и у всех соседей – тоже печки, у дяди Богоса к тому же есть колодец, Валентин говорит, нам тоже надо будет пробурить скважину, так что мы сидим в тепле и с водой. Хлеб мама печет в духовке дровяной печки – потому что хлеба в магазинах тоже нет, – и домашний хлеб куда вкуснее магазинного. А на это телевидение с его вечными дурными новостями, мерзейшими ток-шоу, американским киноширпотребом и рекламой всех мастей нам плевать. Взрослые не ходят на работу, дети – в школу, и у всех праздничное ощущение жизненных перемен. Вечерами мы всей семьей сидим за столом, на котором горит свеча, и разговариваем. О-о, это такой кайф, просто неспешно говорить, глядя друг другу в глаза, без порывов того или иного члена семьи прервать разговор на самом интересном месте из-за того, что по телеку говорят про разбившийся самолет, затонувшую подводную лодку или взорванный террористами дом. За окном снежный буран, который перепутал стороны света, выглянешь в окошко – ничего не видать, даже пятиэтажные дома поглотила тьма, лишь отдельные слабенькие огонечки свечек и керосиновых ламп мерцают во тьме. В комнате тепло и темно, только стол в круге мирного света, наши четыре лица, за каждым из которых своя сторона света, уже за пределами этого золотого свечения. За маминым затылком – запад, позади Виринеи – восток, за Валентином тянется север, а я сижу спиной к югу. В печке, когда откроешь дверцу, чтоб подложить дров, горит первобытный огонь, отдавая нам свой красноватый дар-свет. Девчонка рассказывает сказку – и наконец-то ее слушают. Она уже говорит совсем как взрослая, как все мы, единственное ее детское словечко «ужо», Валентину оно страшно нравится – и он запрещает маме поправлять ее, ужо поздно, говорит она, или – ужо читать пора. (Кстати, буквы она уже знает и пытается складывать их в слова, сама берет мою старую азбуку и учится, просто уму непостижимо, никто ее не заставляет.) Еще девчонка, часто поминая, по примеру Акимовны, Бога, никак не определится с его родом, иногда она говорит, Боже ты моя, в другой раз – Боже ты мое, а то, как все, Боже мой. Перед ней лежит книжка с бесснежными картинками, но в новую сказку Виринеи вплетается мороз, холод и поразивший ее снег. Весь день мы провели с ней на улице. Все вокруг: близкие горы в заснеженных деревьях, соседние деревья, под гипнозом собственной бледной красы замершие в восторге, новая, белая земля – кажется изумительным райским пейзажем. А мы с девчонкой, оба краснощекие, одетые в сто грубых одежек – выходцы из старого падшего цветного мира.

Мы слепили нескольких снежных баб, а также снежных сестер, снежных братьев и снежных родителей, чтоб населить этот новый мир. Мы взяли куски полиэтиленовой пленки и, сев на них, скатывались с горной дороги. Мы бросались друг в друга состряпанными из снега комками. Мы пытались есть этот снег, как новую благодатную пищу, совмещенную с водой. Мы валялись и катались в снегу, как снегопоклонники. Мы, как могли, осваивали этот новый белый мир.

Во всех частных домах топятся печи – из труб идет дым, пацаны в нашей хижине тоже затопили буржуйку, дым идет вовсю, я сбегал к ним: буржуйка раскалилась докрасна, и они, окружив ее, греются. Мы-то с девчонкой вышли из тепла – нам что, а они намерзлись у себя в ледяных квартирах. Я зову их к нам, домой, но они не идут, их слишком много, боятся стеснить, да потом и тут щас будет тепло, говорит Костян. Я не могу с ними остаться – девчонка сегодня на мне, она уже зовет меня лепить новых снежных людей, вон лезет сюда, на гору, сейчас свалится, я, ругая ее, выскакиваю из хижины. Потом мама зовет всех: нас с девчонкой и пацанов пить горячий чай с шаньгами, она напекла их к обеду, и это такая вкуснотища: теплые шаньги с горячим чаем после мороза, который царствует на улице и даже проник почти во все дома, – что мы выдули целый чайник чаю, и выдули бы медный самовар, если бы бабушка, когда переезжала сюда из Сибири, не выкинула его сдуру.

Теперь, вечером, в тепле и сумраке, при свете свечи, белые нити из морозного мира за окном вплетаются в Виринеину сказку. Потом девчонка загадывает нам загадки. На букву «С»: живой и ходит по двору… «Собака», – говорю я. «Неправильно, самец», – говорит девчонка, сдохнешь с ней, это точно. На букву «В»: выходит из моря и пенится.

«Венера», – говорит Валентин. «Опять неправильно, волна», – говорит радостно девчонка. На букву «У»: то исчезнет, то появится. «Наша утка, то войдет в курятник, то выйдет», – говорит мама. «Нет, – смеется девчонка, – это у человека, не знаете?» «Учебник? – спрашивает Валентин. – Сережа то положит его в рюкзак, то достанет». «А вот и неправильно, – говорит девчонка грустно, – это улыбка, ну что вы никак не отгадаете». Подумав, она продолжает: «Если бы не было буквы «А», ангелов бы не существовало». «Сказала «А», говори и «Б», – смеется Валентин, – если бы не было буквы «Б», то не было бы Бога, так, что ли?» А мама бормочет: «В начале было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог».

Валентин и мама начинают вспоминать времена своей учебы в Москве – они сто лет знают друг друга, только поженились недавно, они там, в институте, друг друга в упор не замечали, Валентин говорит, я только помню, как ты, Люська, на первом курсе, в колхозе, на картошке, одна из всех в платочке ходила. Да не ходила я в платочке, говорит мама, ты меня с кем-то путаешь. Нет, ходила, спорит Валентин, ты сама себя забыла, а я тебя помню. Да я же тогда хипповала, смеется мама, в платочке, скажешь тоже! Я пока тебя нашла, говорит она Валентину, пятеро железных джинсов износила, все бродил где-то, воевал, женился на чужих женщинах… Это я тебя нашел, отвечает Валентин, и это твои последние джинсы, все – переходишь на взрослые юбки,