Маджара - Дмитрий Кунгурцев

утонула в Москве-реке, катаясь с каким-то фраером, и хаза его пошла коту под хвост. Потом стали вспоминать, как, кого и когда Панама наколол, и вспоминали очень долго. Гриша рассказал, как однажды, когда Панама возвращался с рыбалки и ехал как раз мимо этого, своего теперь, кладбища, у велика отказали тормоза, а горища там видали, какая?! Панама летел, летел, летел, летел – думал, уже всё, костей не соберешь! Но ничего, обошлось: под горой перелетел через голову, как-то удачно приземлился, велику, конечно, амбец, а Панаме – ничего, встал и пошел. Все стали, конечно, говорить, что это был знак – надо же, точнехонько возле кладбища отказали тормоза, звало оно, звало Панаму! В сторонке сидела дочь Панамы от другой жены, не той, которая утонула, эта жила в нашем городе. Дочь он звал наркошей и терпеть не мог – Леня-Панама, человек донаркотической эры, наркоманов презирал. Наркоше было лет двадцать пять, а может, и больше, лицо круглое и довольно милое, хоть Панама в ее чертах тоже проглядывал, волосы, крашенные белыми полосками, завязаны хвостом, роста небольшого, одета в узкие кожаные штаны и клетчатую рубашку. Тетенька Марина громко рассказывала, посматривая на пригорюнившуюся наркошу, что Панама полгода назад предлагал жене и дочке присмотреть за ним, и все, мол, тогда им достанется, а они сказали, ничего нам от тебя, Панама, не надо, а теперь всё, граждане: поезд ушел. Наркоша и на кладбище стояла от всех в стороне – она никого здесь не знала. Тетенька Марина, прощаясь с мертвым Панамой, смачно поцеловала его в обросший бородой рот, а наркоша к гробу не подошла, может, она, как я, мертвых не видела и просто побоялась мертвеца целовать, но за это ее все осудили, мол, с отцом не попрощалась. Говоря речи и наливая, взрослые перепились: у зеков в углу пошел какой-то посторонний базар, в конце концов, я слышал, они отправились отсюда к кому-то на квартиру играть в карты, наркоша, куда-то пропадавшая, вернулась осмелевшей и, подсев к тетеньке Марине, стала требовать у нее своей доли Панаминого наследства. Тетенька налила ей и себе водки, они выпили, и тетенька стала объяснять наркоше, почему она ну никак не может с той поделиться: у нее трое детей, один, кстати, приемный – подруга погибла, родных никого, пришлось взять, всех пристроить надо, а мужья – их ведь тоже не выбросишь на помойку, один тут будет пока жить, со вторым они в городе обретаются, а на лето городскую квартиру будут сдавать отдыхающим, а сами все тут кантоваться, она продавать ничего не собирается – чем же делиться-то? А денег Панама не оставил, проел все. А ведь она-то, наркоша, одна: ни детей у нее, ни плетей, да и зачем ей деньги? Здоровье свое губить? Оно и так уж у нее погубленное, бросала бы ты, девочка, наркоту эту проклятую, пока не поздно, или уже поздно? Наркоша стала рыдать у тетеньки Марины на груди, а та ее утешать. Вдруг я услышал, что Костян меня зовет – дома-то рядом, встал и пошел, сыновья тетеньки Марины, как один, проводили меня взглядами шести глаз. Мама потом рассказывала, наркоша драться еще пыталась, но ее быстро успокоили, она потом заснула на Панаминой постели, а наутро убралась восвояси, поняв, что с тетенькой Мариной ей не сладить. Вот так у нас появились новые соседи.

На перемене в класс вошла ее мама, наша классная руководительница Алла Петровна сидела за столом и проверяла тетради, ее мама подставила стул, и они, склонившись головами, стали о чем-то шептаться. Ее мама в родительском комитете, не за горами Новый год, небось обсуждают, как его праздновать, кому из учителей дарить подарки и какие. В классе, кроме меня да зубрилки Горновой, никого не было. Я вчера не сделал упражнение по русскому – мы с Васькой опять взялись писать роман, на этот раз о боевых действиях в Чечне, Валентина просили быть военным консультантом, – и было не до уроков. И теперь я сидел и вовсю катал упражнение. А Горнова хоть и отличница, но трусиха страшная, ей все кажется, что она что-то недоучила, и она на всех переменах повторяет то, что ей придется отвечать на предстоящем уроке. В дверь заглянул Лаврухин. Я почти закончил упражнение, осталось дописать одно предложение да потом подчеркнуть члены предложений всякими линиями: одной, двумя, волнистыми, из азбуки Морзе – тире, точка-тире. Это все для меня пустяки. Подняв голову, я увидел, что ее мама готовится уходить, Алла Петровна встала проводить ее, они двинулись к двери… я опустил голову к тетради, хотя мельком успел отметить, что в классе что-то изменилось, как на детской картинке, где нужно найти десять отличий, девять с легкостью найдены, а вот десятое… никак не удается отыскать… Так и тут: что в классе переменилось после ухода ее мамы, я не осознал. Учительницы уже не было, Горнова с учебником под мышкой тоже вышла, какое-то время я был в классе совершенно один, я уже все сделал – и тоже пошел вон. В коридоре из окна я увидел, как Она стоит с матерью у «Тойоты», потом ее мама садится в машину и уезжает, а она идет к дверям школы, в то же время краем глаза я видел то, что делается сбоку: Олег Косырев заходит в класс, потом тут же выходит из него. Я повернулся к коридору лицом: мне показалось, что он идет в толпе как-то странно, как будто что-то прячет под свитером и очень-очень спешит. Опять затеял что-то, мелькнуло у меня в голове. Мне нужно было еще спуститься на второй этаж, сказать Славке, чтоб не ждал меня сегодня, ехал один, нас отпускают с последнего урока: их класс был пустой, и я нашел его в соседнем здании, в мастерских, у них были труды. Уже после звонка я вошел в класс. Садись, Морозов, говорит Алла Петровна, итак, тема нашего сегодняшнего урока – «Герой нашего времени»… В конце урока в дверь постучали, вошла ее мама: извините, я тут пакет забыла… – Ничего-ничего. – Ее мама берет пакет, висящий на спинке учительского стула, и уходит, и тут из-за закрытой двери раздается крик, ее мама вбегает в класс и просит русичку выйти с ней, Алла Петровна вылетает, слышны бурные переговоры, потом они вместе появляются в классе. И тут начинается ужас: русичка говорит, в пакете было три тысячи долларов, а теперь их нет, пакет пуст! Мама Кати Пиджаковой – это Ее позывные,