Маджара - Дмитрий Кунгурцев

До самой ночи две пожарные машины, сменяя одна другую, тушили пожар, боялись, что огонь может перекинуться на соседний, то есть наш, дом, к счастью, все обошлось. Но и наутро в соседнем дворе что-то дымилось, и днем опять приезжала пожарная, чтоб затушить остатки огня, который никак не хотел сдаваться.

В конце концов наступила весна. Весна на юге странная: вначале ее не отличишь от зимы, а после – от лета. Холодно и дождливо, дождливо и холодно, а потом, глядишь, зацвела в садах меленькими жемчужными цветочками алыча, крупными белыми цветами – груша, нежнейшим, розовым цветом покрылись персики, и лес, постепенно, словно набирая воздуха для весенней работы, покрывается бледной зеленью: выдох – пегие сережки повисли на фундуке; вдох, выдох – и серебристая молодая зелень покрыла грабы; вдох, еще выдох – и зазеленели дуб, бук, липа, ясень… Весной хочется орать как ненормальному, куда-то бежать, немедленно что-то сделать; хочется попробовать на вкус первый прозрачно-зеленый листочек хурмы, еще не развернувшийся в настоящий взрослый лист; кажется, что вполне возможно броситься от порога хижины, стоящей на горе, вниз – и не покатиться кверху тормашками, а полететь, раскинув руки: над каменистой дорогой, над нашим домом и садом, над домом, повернутым к нам тылом, садом и бетонной дорогой, над белой буквой «г» пятиэтажных домов, над шоссе и рекой. Пересечешь долину и приземлишься на соседнем хребте, как раз у одинокого домика на его вершине: здрасьте, а это я, что, не ждали? А потом за какие-то две недели лесистые склоны гор становятся совсем зелеными, как летом. И хотя по календарю, де-юре, – весна, де-факто – наступает лето. Усидеть на уроках, решая все эти алгебраические уравнения и доказывая миллион раз до тебя доказанные теоремы, – просто невозможно. Южное солнце так палит в окна, что вот-вот стекла расплавятся, классная комната с мелкими формулами на черной доске кажется особенно темной и скучной сейчас – это какие-то задворки праздничного мира, откуда не сбежит только полный идиот. Мы с Саней Семиколеновым и сбегаем. Мы садимся в автобус и едем на поиски приключений в цветущий город, наполненный неожиданностями. Мы складываем вместе наши капиталы – и оказывается, что мы чудовищно богаты, без денег, которые надо заначить на дорогу, у нас целый тридцатник! Мы покупаем на оптовке у вокзала чипсы «Лейс» с паприкой, две бутылки пива и идем к морю. На набережной полно народу, такое впечатление, что правда лето и город забит отдыхающими. Девчонки, наверно, тоже сбежавшие с уроков, то и дело попадаются навстречу: все сплошь модницы-сковородницы и на первый взгляд красавицы. Мы, размахивая бутылками, зовем их пить пиво, Семиколенов зовет их пить пиво – но они воротят свои носики, наверно, им в лом пить пиво на улице, наверно, они любят пить пиво в кафешках. Ну и ладно, говорит Семиколенов, нам больше достанется. Надо было, конечно, сблатовать поехать в город своих девчонок, Людку Омельчук, например, но теперь уже поздно пить шампанское. Да, кричу я, мы будем пить пиво, пиво, пиво! Мы садимся на ярко покрашенную скамейку, лицом к морю, и пьем прямо из горлышка, поочередно доставая из пакета липкие красноватые чипсы. Нам хорошо и без девчонок. Солнце, такое еще ласковое не по-летнему, и море, тоже празднующее весну, – такое изумительно синее у берега и невероятно бирюзовое у линии горизонта, от него исходит такой манящий запах – флибустьерский запах детства, что больше, наверное, ничего и нельзя требовать от мира. Мы по ступенькам спускаемся с асфальтированной набережной на галечный пляж, ого, есть и загорающие, один даже купается. «А слабо тебе, брат Морозов, искупаться?» – говорит Семиколенов. «А вот и не слабо», – говорю я. Я раздеваюсь, и Саня тоже, мы идем на буну, ныряем с нее – просто ужас, до чего холодная вода в этом, таком летнем по виду, море, – вынырнув, мы изо всех сил гребем к берегу, как ошпаренные выскакиваем из воды и поскорее натягиваем рубахи. Трусы мы снимаем в оранжевых железных кабинках, торчащих в углу пляжа, а джинсы надеваем прямо так, на голое тело, да, незадача, куда теперь девать мокрое исподнее…

В конце концов мы запихиваем трусы в боковые отделения рюкзаков. «Вот сейчас бы пива-то выпить», – говорит Семиколенов. «Да», – соглашаюсь я. Меня тоже бьет озноб, но денег у нас осталось только на обратную дорогу Проходя мимо очередного киоска с клоунски яркой витриной, мы решаем все же купить бутылку – нам как раз хватает на одну Обратно – через весь город, километров пятнадцать, мы идем пешком, до самого моего дома. Там я потихоньку выношу Семиколенову мелочь на дорогу, ему-то, если пешком, еще километров девять пилять до Калиновки. Уже настоящая ночь на дворе, и холодно совсем по-зимнему. Дома мне влетает! Мне так влетает, уроки давным-давно кончились, а меня все нет, где меня носит, и почему я такой красный и взлохмаченный? «Я пешком шел от школы, – вру я, – деньги потерял потому что. Я устал, – говорю я правду, – и есть хочу, что ты ко мне привязалась…» Девчонка говорит: мама, перестань Сережу ругать, он больше не будет, ему уроки надо учить. «Вот именно», – соглашаюсь я, хотя какие уж тут уроки. Мне хочется упасть и заснуть и не просыпаться до настоящего лета.

Акимовна первое время после пожара жила у нас, вернее, ночевала, на день она уходила к себе – на пепелище. Как это часто бывает, оказалось, что в суматохе пожара у ней пропали какие-то деньги, заначенные от Гриши и лежавшие в самом неподходящем месте – в шифоньере, где-то под постельным бельем, и она очень переживала. Мне все казалось, что она смотрит на меня с подозрением, хотя с чего бы ей подозревать меня, она ведь никак не могла слышать о тех трех тысячах…

Гриша жил в сарае, который стоял далеко от дома и не сгорел, он там поставил газовую плитку и баллон, Акимовна приходила, готовила еду, они ели и потом вместе допоздна работали в саду: землю Гриша вскопал еще до пожара, а теперь надо было все сажать, делать грядки, рыхлить, полоть и так далее. Поздно вечером Акимовна приходила к нам и ложилась спать на маленьком диванчике, на нем прежде моя бабушка спала, а рано утром, когда никто еще не проснулся, опять уходила – она боялась нам помешать. Валентин говорил маме, пускай она у нас живет, куда ей теперь деваться, Гриша – он