Маджара - Дмитрий Кунгурцев

Я простой охотник в мохнатом малахае,

Ты – моя кудесница-жена,

И в далеком городе Шанхае

Плачет по тебе двурогая луна.

Белого оленя загоню тебе я,

Вырежу ветвистые рога.

Встретишь ты меня, вся холодея,

Как янтарь, прозрачна и нага.

Будем пировать мы, мяса хватит

До звенящей птицами весны,

На тебя надену я оленье платье,

Бусы из орехов кедра и сосны.

Спляшем у огня мы танец злой охоты,

Браги зачерпну я – и тайга заснет.

И приснится кедру: не проснулся кто-то.

И реки теченье оленицу белую несет.

Соседи успели привыкнуть к нашему ору, замечаний никто не делал, наоборот, дядя Богос говорил, пускай лучше поют, чем колются, даже Мишка со Славкой помаленьку стали включаться. Но опять вышла закавыка: теперь Костян, который после девятого сдал экзамены в колледж – по-старому это просто техникум, – куда-то стал пропадать. Кстати, он говорит, с ним вместе поступил один из сыновей тетеньки Марины, который только, не знаю. Будут автослесарями, очень выгодная по нынешним временам профессия.

Нам во двор подбросили котенка, вернее, это была совсем почти готовая кошка, мама, разумеется, гоняла ее – своих хватает, вон Пушка опять собирается разродиться, Милька тоже пузатая ходит; тогда мы с пацанами взяли ее в свою хижину, назвали Скрипкой, и появилась в нашей рок-группе солистка, она же инструмент. Мыр-кала Скрипка невероятно громко – почти так же, как мы пели. Мы замолкнем – слышим, а она продолжает песню, мырчит, аж заливается, нравилось ей с нами петь, толк в роке Скрипка, даром, что кошка, понимала. Она, конечно, норовила спуститься с горы, хотя мы и запирали ее в хижине, от греха подальше. Наша хижина стала теперь настоящим домом, говорят же, что дом без кошки – не дом. Валентин, правда, предрекал, что это первая наша Скрипка, а за ней в скором времени появятся вторая, третья и так далее, стоит первой Скрипке достичь настоящего кошачьего возраста. Но про будущее мы пока не думали.

Весной девчонке исполнилось три года, мама пошла работать, а Виринею пришлось отдать в детский сад, который находился через две остановки от нашего дома, – для нее началась новая, совсем другая жизнь. Вначале девчонка буянила, устраивала концерты, как говорил Валентин, ходить в садик ни в какую не хотела, там маленькие все, кричала девчонка, а я люблю больших, как Сережа наш и Сережины мальчики, они вырастут, говорили ей, и тоже будут большие, ага, а когда это будет, я сейчас хочу, а еще они дерутся все, я одна хочу быть, я книжки хочу читать… У нее начиналась истерика, только они с мамой приближались к садику, – собирались даже вызвать с Кубани нашу бабушку вместе с ее новым дедушкой, чтоб было кому сидеть с девчонкой дома. Но в конце концов она смирилась. Бабушка Варсеник уехала на лето на Аибгинский перевал – там была целая деревня из балаганов, и у соседей был свой деревянный балаган, построенный из толстенных, поваленных бурей сосен. Там жили только летом, а зимой балаганы пустовали, по самые крыши заваленные снегом.

У кого были коровы, переезжали туда вместе с ними, коровы паслись на альпийских лугах и здоровели, у кого скота не было, покупали у счастливых обладателей коров целебное альпийское молоко, дышали чистым горным воздухом, собирали травы. Во всяком случае, бабушка Варсеник собирала, она всегда привозила в сентябре мешки сушеных трав – и обязательно один мешочек давала нам, чего там только не было, в этом пахучем мешке: и горная черника, и кипрей, и буквица, и василистник, и девясил, и солодка, и вероника, и горец, и купырь, и марь, и рододендрон, и переступень. Мы потом всю зиму пили травяной чай – и горя не знали, как говорила мама. Бабушка Варсеник уехала на перевал – и Саколика тоже пришлось отдать в детский сад, вместе с нашей. Кончилась у мелкоты лафа. Они там держались вместе: ели за одним столиком, в тихий час спали один под другим – там, в детском саду, стоят такие двухъярусные кровати, как в кубрике у матросов или как в тюрьме. Никогда таких не видел – я ведь в садик не ходил. Девчонка спала внизу, а Сако – над ней, болтали небось по обыкновению, когда воспитательница не видела. Девчонка набралась в садике всяких слов – мама была в шоке, она отлупила ее и поставила в угол. Кажется, подействовало. Просто повеситься охота, когда услышишь такое от маленького ребенка. Я иногда, в компании с кем-нибудь из пацанов, забирал девчонку из сада, ну и Саколика заодно. Иногда мы возвращались пешком: почти полтора километра ходу, но малышня не пищала. Шли вначале по обочине шоссе, потом сворачивали в ворота Зелентреста – раньше здесь ранние овощи выращивали в теплицах и цветы, а сейчас все земли почти распродали под строительство коттеджей. Дорога в Зелентресте была не асфальтированная, транспорт тут не ходил, и малышне было раздолье: бежали наперегонки, подбирали какие-то камешки и палки – им никаких игрушек не надо, найдут какой-нибудь сучок и носятся с ним. Наша еще очень любит играть карандашами и фломастерами или ложками – суповыми и чайными, чайные – это дети, а суповые – взрослые, или старыми зубными щетками, заворачивает их в носовые платки, баюкает – со смеху помрешь.

В маленьком вольере, за сеткой, жила пара страусов, которых собирались разводить заскучавшие работники зелентреста, мы кормили их пучками травы и припасенным заранее хлебом. Дети были в восторге, страусы, по-моему, тоже. Обок дороги, в бетонной яме с зеленой водицей на дне, ребята выглядывали лягушек. В стороне оставалось искусственное озерцо, где когда-то разводили форель, Панама, помню, тайком браконьерствовал здесь, сейчас озеро зацвело. Наш путь лежал мимо пустынных, заросших колючками и ядовитой амброзией полей – эти земли Зелентрест пока не продал, и там, на приволье, бродили полудикие рыжие лошади с дегенеративными мордами, все хвосты и гривы у них были в репьях, – но мелкоту устрашающий вид лошадиных выродков не пугал, они так и норовили подойти к ним поближе, чтоб погладить, мы с Васькой еле оттаскивали их от злобных мустангов. В одном месте – этот кусок земли арендовал кто-то из наших соседей – росла кукуруза, но сомнительно, чтоб что-то от нее осталось, – лошади уже подбирались к ней.