Маджара - Дмитрий Кунгурцев

она была невероятно красива в белом, до самого пола, платье, с прической, открывающей шею, в веночке, похожем на нимб, – девчонка просто онемела от восторга, когда Карина вышла из калитки, и не только она, по толпе прошел гул изумления. Теперь понятно, почему родные, а также все примазавшиеся ни в какую не хотели отдавать такую раскрасавицу какому-то охламону – я совершенно был с ними согласен: усатый, плотный жених рядом с такой графиней выглядел каким-то лакеем. Впрочем, в обычные дни Карина, носившая халат, графиней отнюдь не казалась, она, в отличие от сестер, частенько помогала бабушке Варсеник в саду и ходила замарашкой. Еще помню, однажды, когда девчонка заболела – участковый врач сказал, что у нее начинается воспаление легких, и прописал антибиотики, – мама позвала Карину: она прослушала девчонку, сказала, что никакого воспаления нет, колоть ее нечего, дала барсучьего сала из запасов отца, дяди Богоса, и велела поить травами; мама намазывала девчонку перед сном салом и заворачивала, как младенца, а днем отпаивала травами бабушки Варсеник, собранными на Аибгинском перевале, – и девчонка быстрехонько поправилась, а то уж в больницу хотели класть. Невеста с женихом и родственниками сели в десяток машин разных марок и, бешено сигналя, уехали регистрироваться, а остальные до вечера разошлись по домам. Вечером мы, все четверо, наряженные так, что только держись, отправились к соседям. Девчонка ужасно важничала в своем длинном кружевном платье, ей заплели одну косу и уложили по-взрослому коронкой, воткнув в волосы двух розовых стрекоз от Людки Омельчук, а в руки дали бордовые бутоны роз с ее собственного куста. Я, как мог, пригладил торчащие волосы. Когда мы пришли, за столами под навесом сидело уже полно народу. Во дворе и на деревьях по случаю праздника были развешаны гирлянды разноцветных электрических фонариков. Валентин с мамой подошли поздравить жениха с невестой, девчонка протягивала цветы, я оглядывался по сторонам. Вдруг вижу в толпе не рассевшихся гостей ее маму, ее отца, а потом – сердце мое оборвалось – Ее. Вот ужас, что они-то тут делают? Я вспомнил, мама как-то говорила, что ее отец – теперь директор того рынка, где торгуют соседи, вот они их и пригласили. Я уже развернулся, чтоб позорно уйти, даже про маму забыл – ей-то ведь тоже придется, хочешь не хочешь, встретиться с ними, – как вдруг вижу: ее мама, вырвавшись из толпы, идет ко мне, – сердце мое упало, неужели она здесь, на свадьбе, устроит скандал? Вдруг она меня обнимает, как будто я сын ей или там племянник, – здравствуй, Сережа, говорит, давно тебя не видела, как у тебя дела? Я прямо обомлел, ни фига себе, думаю, что это значит? Издевается она, что ли, а сам поскорее в сторону, в сторону – и ушел. Мама, слава Богу, уже сидела с Валентином и девчонкой – совсем в другом конце, не там, где размещались за столом ее отец и Она. Ее мать подошла к ним, а я пошел к своим. Они сидели по ту же сторону составленных вместе, бесконечных столов, что и мы, и я их не видел, мама, по-моему, вообще ничего не заметила. Появлялись все новые и новые гости, пошли какие-то бесконечные тосты, все пили домашнее виноградное вино и кричали «горько, горько», жених с невестой целовались, все опять пили и опять кричали, а потом вновь говорили тосты. Я тоже, несмотря на мамины косые взгляды, выпил две рюмки, вино было совсем не пьяное, но я был как в тумане. Под хурмой расположился оркестр – и зазвучали восточные песни, все стали танцевать, невеста плыла по-лебединому, а лакей увивался вокруг коршуном, девчонка – она-то ведь тоже была в белом – плясала с Саколиком, пытаясь делать руками так же, как Карина. Дядя Богос схватил за одну руку Саколика, за другую – девчонку и заплясал так отчаянно, что дети, не поспевавшие за ним, стукнулись лбами, собрались завыть, но сдержались. Солист, пожилой армянин с высоким голосом, запел попсу: и Валентин с мамой тоже вошли в круг танцующих, девчонка плясала не переставая – и раскраснелась, как маков цвет. Саколику быстро надоели эти танцы-манцы, и он катался на трехколесном велосипеде, пытаясь лавировать между танцующими, пока не был пойман папой Антоном, который, под рев сына, конфисковал у него велик.

– Сережа, – услышал я и обернулся: Она стояла возле меня и протягивала руку, – Сережа, пойдем танцевать. Армянин пел «Ес ту дей», я медленно, как во сне, поднимался со скамьи, как слепой, шел за ней в толпе танцующих. Она не выросла, было первое, что пришло мне в голову, ее макушка была где-то у моего подбородка. Ее седая прядь, зачесанная ото лба кверху, тоже была на месте, ее рука лежала на моем плече, я держал ее за талию – никогда в жизни я ее не касался, только давным-давно, когда мы учились вместе и сидели за одной партой, наши локти, бывало, соприкасались невзначай, но тогда мы были почти такие же дети, как сейчас моя сестра. А теперь я с ней танцую, просто с ума можно сойти!

– А ты вырос, – сказала она.

– А ты нет, – сказал я, – ты такая же, как была.

– Да, я мелкая, – засмеялась она, – не везет.

– Наоборот, это клево, ты себе не представляешь, как это клево! – Я не видел ее одиннадцать месяцев, и она не изменилась!

Вдруг девчонка, углядев нас, вырвалась от Антона, с которым плясала, и подбежала ко мне:

– Сережа, а это кто?

– Это? – пожал я плечами. – Это Катя.

– Это твоя сестра? – спросила Она, когда девчонка убежала плясать дальше. Я кивнул. – Смешная. – Я опять кивнул.

Наши руки разомкнулись – песня кончилась. Я вдруг вспомнил про три тысячи долларов, я как-то забыл про них от подступившего восторга, а теперь вспомнил.

– Эти деньги нашлись, – сказала она, – ты ведь знаешь?

– Как нашлись? Я ничего не знаю.

– Как, – удивилась она, – разве тебе не сказали?

Я помотал головой. Мы сели с краю, на чьи-то места, спиной к свадебному столу.

– Это был Лаврухин… – Лаврухин кометой пронесся в моем мозгу: он заглядывает в дверь класса, где сидят, разговаривая, ее мама и русичка, а на спинке стула висит красной приманкой для быка, пакет с долларами. – Многие думали на Олега Косырева, он ведь тоже заходил, оказывается, в класс, кто-то из младшеклассников это видел. А Лаврухина никто не видел. Он засунул деньги на антресоли, а бабушка – он жил, оказывается, с бабушкой, мама у него умерла, а отца вообще не было, –