Маджара - Дмитрий Кунгурцев

отойдет в сторонку: сперва оттуда хлопанье крыльев да кудахтанье раздаются, после куры вылетают по очереди, а то и по двое, по трое, Петрович – последним. К кормушке идет деловито, не торопясь, не бежит сломя голову, как дурочки его неразумные, достоинства своего не уронит, подойдет – клюнет, пробу снимет, точно пристрастный повар, голову поднимет, перешагнет через корыто, с другой стороны попробует, опять покококает, по сторонам поглядит – только тогда есть примется, а курочки его тем временем тук да тук клювиками – последние зернышки подбирают, а не глядят по сторонам – его Лариса-то все равно накормит с руки…

С Котофеем Петрович дружбы не водил, но и не ссорился: признавал за собрата. У каждого своя жизнь. Но была у петуха одна цель: очень хотелось ему в дом попасть, потому только и косился на кота, когда тот мимо него прошмыгивал да орал по обыкновению – кот-то входил в дом невозбранно. Очень интересовало Петровича, как там внутри дома да что: станет на бугре, вытянет шею и смотрит в теткино окошко, то одним глазком поглядит, то другим – нет, не видать ничего. А оставь калитку открытой – сейчас шмыгнет в нее и не в огород рванет – помидорчика клюнуть или ягодку сорвать, – на крыльцо скок-поскок, в щель дверную головку коронованную просунет – дверь приотворится, он туда, а за ним и весь его гарем тащится, разбредутся по веранде, в кастрюльки заглянут, тарелки опрокинут, подушку пощиплют – пока Лариса не выбежит да не выгонит всех вон, на улицу.

И снова Петрович на бугре дежурит, заглядывает оттуда в окошки: то одним глазком, то другим. А Котофей с этой стороны сидит, на подоконнике, смотрит пристально на петуха. Молча так глядят они друг на друга: кот только щурится иногда, а петух вопросительно лапу поднимает. Потом Лариса кота есть позовет: «На, Котофей, на!» – заорет тогда котяра, предвкушая вкусный обед, и Петровичу хвост покажет.

Глава III

Кошачья Бабушка

Выше бугра, за дорогой и поляной, где пацаны в футбол играют (мяч у них вечно в пропасть улетает, потому что поле на краю обрыва), на пригорке, в зарослях, стоял домок, недавно скроенный. В стороне ото всех хозяйств стоял, считай, что в лесу Жили там сестры Белобрововы. Близнецы. У одной никого не было, у другой был сын – Пашка-сантехник. Жили они там жили и вдруг домок свой продали. Это было событие: продавали здесь редко, к соседям привыкали, как к членам семьи, каждый про каждого знал всю подноготную – и к новому соседу долго приглядывались, примеривались, оценивали. К Белобрововым вроде уже и привыкать стали, признали за своих, хоть те жили обособленно, из зарослей редко показывались; Пашку уже стали приглашать, чтоб трубу починил, или прокладку на кране поменял, или унитаз новый поставил. И вдруг Белобрововы спешно продают свой домок, из зарослей спускаются на открытое место – парой остановок ниже центральной усадьбы, поближе к городу, а в домишке селится старуха со сдвигом. Вернее, жила-то старуха в городе, а сюда наезжала по субботам-воскресеньям: дачу, вишь, завела. Участок, который раскорчевали Белобрововы под огород, хоть и был с гулькин нос, весь зарос ожиной: ничего там старуха не сажала.

– Непонятно, зачем люди такие деньги тратят, дома покупают, если им огород обрабатывать лень, – рассуждала тетка, завидев на дороге старуху, обращалась она вроде бы к соседке и тезке Кате, с которой остановилась поговорить у калитки, или, с теми же примерно словами и стоя у той же калитки, – к Ларисе, сидящей на крылечке, или, на худой конец, – к Котофею, который охотился на птичек. Но старалась говорить громко и четко, чтоб слова ее достигли старухиных глухих ушей. Но старуха не реагировала: бойко поднималась на свой бугор. Энергичная такая старуха: в матерчатой розовой шляпе с неровно обвисшими полями, в косо сидящих очках (наверное, одно ухо выше другого: у Ларисы тоже так), туфли, несмотря на жару, черные, осенние, на шнуровке, каблуки назад отходят, а какие на ней платья: яркие, цветастые, с обязательной молнией в боку!

– И кто так одевается… В ее-то годы! – говорила, осуждающе качая головой, тетка.

– Зато ее петух не клюет! – вступалась Лариса, и этот аргумент затыкал тетке рот.

В самом деле, Петрович, на удивление, к ало-розово-красным цветам старухиных платьев был совершенно равнодушен. Но главное – оттого все соседи и решили, что у старухи нелады с головой, – в домишке она держала кошек. Навезла из города брошенных, бродячих: и взрослых, и котят – и устроила приют для кошек. Приедет на выходные, привезет для них корм, опять уедет. Затем, видать, и купила домик.

– Разве нормальный человек до такого додумается, – кипятилась тетка. – А я-то гадаю, чего она в сумках таскает?.. Полнущие ведь сумки в гору прет, и не лень: а это еда для кошек! Кошачья Бабушка.

Но потихоньку-полегоньку привыкли и к Кошачьей Бабушке, посудачили с месяц, похлопали себя по бокам – и привыкли. Мешать она никому не мешает. Пускай живет как хочет.

…Прошло лето, наступила осень, потом дождливая зима. В феврале пропал Котофей. Два дня нету его, три дня нету его, четыре, пятые сутки пошли… Лариса вся избегалась. Весь двор обыскала, под дом в окошки вентиляционные, от кошек заставленные осколками стекла, заглядывала; стекло отодвинув, кричала во тьму: «Котофей! Блоходур! Анархист паршивый, выходи!» – нет, не откликается кот ни на одну из кличек. По огороду, вскопанному под картошку, бродила, под грецким орехом стояла, голову задрав, – нет, не видать кота. Всю улицу обошла, у соседей спрашивала – никто кота не видел. В туалетную дыру с замиранием сердца заглянула: а ну как провалился, утонул в дерьме – нет, не видно. Поплакала, послушала теткины утешения: «Верне-ется… Куда он денется! Его бей – не убьешь. В прошлую весну ведь тоже куда-то на три дня пропадал – пришел. Гуляет он сейчас».

За теткиным окном ливень. За теткиным окном – бугор, желтый, скользкий, травка едва пробивается, извилистая тропка посредине. По тропе Кошачья Бабушка ползет вниз, оскальзываясь и выставив руки вперед. Чуть не упала, руками взмахнула (в руках – сумка), но как-то удержала равновесие. Ступила на дорогу – и повернула почему-то не направо, к остановке, а влево, мимо окошек прошла, и вдруг стук в дверь.

Тетка на машинке новые шторы подрубает, голову подняла:

– Стучит не то кто… – послушала, заглушив машинку. – И впрямь стучат.

– Войдите, – крикнула Лариса.

Дверь отворилась, явилась Кошачья