Маджара - Дмитрий Кунгурцев

Жизнь по колено

Глава I

Котофей

Далеко еще было до дома, она шла вдоль огорода старухи Урсовой, а Котофей был уже тут как тут. Орал благим матом, завидев ее: цепляясь когтями за ствол, слезал с чужого дерева, вперед хвостом, глянул с высоты вниз, мяргнув при этом, и соскочил – шмякнулся на крышу кроличьих клетушек, оттуда на землю, протиснулся между штакетинами забора – и вот он, перед ней.

На воле, где до неба далекуще, а стен вовсе нет, таким он казался маленьким, смешным, звереныш о четырех лапах. К Ларисе не подошел, бежал впереди по обочине дороги, но то и дело оглядывался: идет ли она – и орал не переставая. Рот широко разевает, пасть у него, что у акулы, а голос противный, скрипучий – по всей округе кота слыхать.

– Оратель! – сказала Лариса нарочито строго: вдруг услышат, и так уж говорят: «Делать вам, что ли, нечего, носитесь с котом как с писаной торбой». – Кото-фейк!

До калитки добежал раньше нее, подождал: вместе вошли во двор. Тетка белье развешивает.

– Встреча-ает, Котофейко, встречает хозяйку, ой, матушка ты мой! – проговорила, расхлопывая простыню.

Котофей уж на крылечке, под дверью орет.

Лариса кинула сумку на стол, забралась в огромный, на трех Ларис рассчитанный халат, телевизор включила: там опять предлагали пожениться. Когда уж все они переженятся?!

Пошла по огороду бродить: где персик сорвет, где яблочко, набрала пригоршню малины – и в рот, смородины отщипнула, морковку выдернула – под уличным краном помыла: хорошо в огороде.

Огород вниз опрокинут, точно стиральная доска в корыте: домишко на верхнем краю горы, а внизу, у покосившегося, затянутого плющом да повителью забора, растет гигантский грецкий орех, говорят, еще от убыхских садов остался. Ствол ореха на этой стороне, у них, а все ветви к соседям протянулись: там солнечная сторона. Лариса не умеет по деревьям лазать, тетка тем более не полезет, куда ей – вот соседи и собирают орехи. Правда, Котофей по весне сторожит на верхотуре, на развилке меж двух стволов, соседскую кошку Буку – так, бывает, разорется, хоть уши затыкай и беги в лес.

Котофей, легок на помине, попался ей на пути: развалился посреди грядки с синенькими, недавно посаженными. Лежит в пыли – пузо кверху, все четыре лапы по сторонам развесил: греется.

– Морда! Все изомнешь, а ну вон! – грозно скомандовала Лариса: и ухом не повел. Потом глаз один приоткрыл, покосился на нее и снова закрыл. Щекотать стала: на бок переметнулся и давай с рукой сражаться, грызет ее, царапает, задними лапами отбрыкивает. Грыз вначале не в полную силу, потом вдруг рассвирепел – она уж уходить собралась, руку выдернула – пошла, он следом побежал, злобно, протяжно замяукал: и за ногу ее хвать, изо всей силы! «Кото-фейк, уйди!» – закричала Лариса, нет, не отстает, набрасывается снова и снова. Целую Трафальгарскую битву устроил, стервец!

– Вот… канделябр проклятый, – обозвала, вырвавшись.

– Совсем одурел! – восклицала, хлопая себя по бокам, тетка, наблюдавшая сверху, с крыльца.

– Да он только на улице такой, – стала защищать кота Лариса.

– И дома, и дома накидывается, как собака! Что за кот такой дикошарый!

– У-у, злодей! – шутейно погрозила Лариса коту, сидящему на крыше сколоченного из досок хлипкого туалета. Он только сощурился и мяукнул тихохонько, нежно, коротко: вроде извинялся.

– Хитре-ец! – протянула тетка, скрипнув дверцей нужника.

…Вообще имен у кота было множество, как его только не называли: и Кото-фейк, и просто Фейк, и Мордоворот, и Пузо, и Друг-Портянка, и Кошачий Фраер, и Дуримур, и Блоходур, и Канделябр, и просто Котик, а то вдруг: Анархист. И на все клички Котофей откликался. Породы он был, казалось, самой обыкновенной: не ангорской, не персидской, не сиамской, не мейн-кун – обычный дворняга, но по уму и характеру даст 100 очков вперед всем породистым. Ну, и внешне тоже недурен: не слишком велик, но и не мал, серый, в прерывистую полоску, не пушистый, но и не гладкошерстный, и на таких длинных лапах, что в жарынь, когда не жрал ничего, становился похож на лошадь – до того, как ее приручили, и она была величиной с кошку. Хвост, видимо, по наследству от какой-нибудь прабабушки-сибирячки: пушистой метелкой, морда широкая, нос курносый, но с горбинкой, глазищи – с мельничное колесо, и всегда один глаз слезится, а то и гноится: в драке когтем зацепят, а тетка лечит, промывает чайной заваркой. Котофей же, ежели заболевал, никаких лекарств принимать не хотел, лечился собственными средствами, а именно: травами – и грыз руку, совавшую ему таблетки, без всякой милости.

До самой темноты сидели с теткой на крыльце: цемент за день нагрелся – и Котофей с ними, на нижней ступеньке пристроился.

– Вот ведь, – качала головой тетка, – где люди, там и он. Там и ему надо. Что за кот такой?

Котофей, заслышав, что говорят о нем, поднимал усатую морду и мяргал в ответ самодовольно: вот такой вот, мол!

Из соседних домов (слева и справа, ниже и выше – по всему склону были раскиданы домишки) доносились голоса телевизоров: каналы перебивали один другой и будто вечно спорили, кто главнее.

Гора Змейка, возвышавшаяся наискосок от домов, похожая на могилу великана, потемнела, затаив светлую краску зелени, как дыхание, до завтрашнего утра, чтобы с первыми лучами солнца с облегчением выдохнуть ее. Небо над темной горой, с черным мохнатым ободком леса по краю – розовато-желтоватое, как персик ближе к косточке. Над самой горой – такое, а дальше и всюду – голубовато-серое, густое, непрозрачное.

Тетка с племянницей сидели, обратив лица к черной могильной горе, к персиковому небу, и Котофей, устроившийся подле четырех хозяйских ног, смотрел туда же: лежал, повернув морду к горе.

Затрещали кузнечики, стали подмигивать одним глазом светляки (кот бил по ним лапой, но промахивался), совсем стемнело – и все отправились домой. Лариса взялась за книгу, а тетка смотрела программу «Время» и ворчала:

– Опять до полуночи будешь сидеть? Книжка тебе людей дороже, разве можно так жить? Никто уж так не живет, ты одна.

– А что, лучше за компом прозябать, как другие? Да и не буду я сидеть до полуночи, скоро спать пойду. А ты, тетечка, ложись.

Спали каждая в своей комнатушке, в окна Ларисиной горницы рвался далекий простор, горы в них заглядывали, окружавшие поселок: которая – ближе, которая – дальше, Змейка – с именем, другие – безымянные; а теткины окна выходили на пыльную