Маджара - Дмитрий Кунгурцев

дорогу, бегущую мимо дома, на глиняный бугор – продолжение горы, на склоне которой они поселились. Там, на бугре, стоит дом теткиной подруги – тоже Кати, и мимо того дома бежит верхняя дорога; сходились пути далеко: на площади, там маршрутки ждут сельчан, чтоб отвезти в город.

Кота забыли на веранде, и он все там перевернул. Тетка хвалила Котофея:

– Ночью все гремело и стучало, табуретки так и летели: это кот на двор просился, а отпустить котейко некому. Утром, только дверь открыла – как пуля вылетел. Но вот ведь какой: ни за что дома не напакостит, лучше лопнет.

Лариса умывалась, когда отношение тетки к коту резко переменилось, – она обнаружила пропажу:

– Мясо было замочено в кастрюльке, хотела на завтрак пожарить, куска три пропало, а крышка на месте, даже не сдвинута. Как вроде леший унес! Ну, пускай, пускай только заявится, воровское отродье! Вот ведь воровская душа: дашь – не ест, а украсть – обязательно украдет!

Котофей уже орал под дверью, просился домой: просовывал в щель лапу, пытаясь открыть. Тетка отворила дверь, пряча за спиной палку Сцапала ворюгу за шкирку, поволокла к столу, натыкала носом: как ни извивался кот, пытаясь вывернуться из собственной шкуры, – ничего у него не вышло, пришлось носу худо.

– Вот тебе: видел! – Тетка показала коту палку. – В другой раз с ней будешь дело иметь. Понял?

Палка перед кошачьим носом маятником ходит: туда-сюда, туда-сюда, Котофей зализываться перестал: хвать ее лапой.

– Ну-ко! Я вот тебе! – прикрикнула тетка.

Кот изготовился – и набросился на палку: грызет ее, когтями дерет, тетка стукнула его, он мяргнул злобно – того пуще давай бросаться, тетка его палкой – он на палку, после до руки теткиной стал добираться.

– Да оставь ты его, больно же ему! – вступилась Лариса.

– Га-ад такой, ворюга.

Но – отходчива тетка, вот уже добродушно смотрит на присмиревшего вроде кота.

– Вор Ворович, – сказала примирительно и поставила на этом точку.

А Котофей, облизав шерсть, снова заорал: есть запросил.

– Ой, уйди-ко! – снова рассердилась тетка. – Обжора. Одни убытки от тебя! Тогда телефон Ларисин на пол уронил – весь экран трещинами пошел. А телефон-то денег стоит, не то что ты! Того гляди, телевизор перевернет, – обращаясь к Ларисе.

– Самурай! – поддакнула Лариса. – Робокоп!

– А времени-то, времени! – испугалась тетка. – Пора ведь тебе! С этим гадом на работу опоздаешь… Опять ругаться будут!

Лариса взглянула на время в мобиле: и впрямь пора. Ничего не поделаешь, надо уходить. И кто только придумал эту работу. Надо на фриланс переводиться.

Глава II

Петрович

Петух Петрович тремя годами младше кота. В хозяйстве – восемь беленьких, гребешки свешиваются на глаз, курочек, девятый петушок. Петрович говорун: то и дело бормочет что-то под клюв себе, а завидит опасность, обычно мнимую, вскококнет, на всю гору слыхать. Петух, такой же, как кот, длиннолапый, на земле стоит прочно: растопырит лапы, вопьется в землю когтями – попробуй сковырни. Поводит головой из стороны в сторону: ищет опасность. Один бок у Петровича толстый, надутый, а другой втянутый, как у проколотого мяча, – вовсе кособокий петушок. И ходит-то он боком, но это уж все они так, петухи, у них обычай такой: боком бежать, когда напасть собираются, до смерти заклевать. Петрович клевал всех подряд, будь то человек, корова или пес; размеры, рога или клыки его не останавливали: никого не пропустит, исключение делал только для хозяек. Мимо дома пройти было нельзя, а уж во двор завернуть – упаси боже, с бугра своего увидит, где обычно куры травку пощипывали, прибежит как угорелый, галопом скачет, точно конь, потом крылья растопырит, подлетит – и обязательно «хватит», как тетка говорила, клюнет куда-нибудь. А клюв-то у него точно красный ножик.

Правда, дурной характер Петровича не так давно оказался на виду, прежде он его тщательно скрывал под ангельскими перьями. Было их тринадцать петушков – и этот самый смирный. Двенадцать его обижали, били, клевали, он в драки не ввязывался, предпочитал отступить. Кормила его Лариса отдельно – с руки, а то бы с голоду помер: двенадцать его оттирали от кормушки. Только так он и питался: с ладошки. Все зерна склюет, за ногти примется. «Петрович, ты – дурак!» – Лариса ему, кококнет недовольно, отойдет. На руки брала петушка: сидит смирно, гладит его, как кошку, приговаривает: «Петя хороший, Петрович – молодец!», сидит, глаза закатит, только горлом побулькивает. Двенадцати петушкам скоро конец пришел, в суп попали, а этого, ручного, хоть и кособокий, Лариса спасла. И вот как только он один среди курочек остался, тут и обнаружилась его вторая, скрытая до поры, натура. Осмелел Петрович, почувствовав себя хозяином во дворе, за калитку вышел – и там давай командовать. Сперва соседских петухов разогнал – петухи матерые, в два раза больше Петровича, цветные-расписные, а этот грязно-белый (вечно вываляется где-то), невидный, но зато шустрый, злобный: подпрыгнет на полтора метра и наскочит сверху, только перья цветные-расписные летят во все стороны. Не стали соседские кочеты связываться с ним, бугор отвоевал Петрович и стал единолично там царствовать. На петухах силу испробовал, давай покрупнее добычу искать, на людей перекинулся: кто мимо его владений идет, берегись: подпрыгнет в рост человеческий и всадит клюв куда ни попадя. Ребятишки его оббегали десятой дорогой. Даже соседский Шарик обходил сторонкой: после того как Петрович оседлал его как-то раз и затылок продолбил, – Шарик бежал со своей ношей до самого дома и визжал, только у соседской калитки птичий жокей соизволил покинуть собачью спину – И что за животные такие непутевые, – сокрушалась тетка, – у людей животина как животина, а у нас? Что тот, что другой. Не иначе как сглаз. Ведь до чего смирный был петушок – и на-ко! Сглазил кто-то, Урсиха, поди, у ней глаз черный, нехороший.

Но на руки к Ларисе шел петух по-прежнему, как прежде, любил, чтоб его гладили, закатывал при этом глаза и горлом булькал, с руки ел по-прежнему и напоследок ногти клевал. Еще вели они между собой долгие беседы: выйдет Лариса за калитку, позовет: «Петрович, а Петрович, поди-ка сюда!» – петух, крылья раскинув, бегом летит с бугра. Лариса на корточки присядет, накормит его с руки, давай разговоры разговаривать: «Петрович хороший, умница», – нахваливает, петух в ответ: «Ко-ко-ко, ко-ко-ко», – соглашается, она ему тогда на его языке: «Ко-ко-ко?» – он отвечает. Поговорят так-то и разойдутся, довольные собой и друг другом.

По утрам она выпускала кур из тесного курятника на волю, задвижку отодвинет, дверцу откроет, сама