Маджара - Дмитрий Кунгурцев

– Проходите, садитесь. В ногах правды нет. – Тетка ей, и от работы отрываясь. – Лариса, дай табуретку. – Лариса табуретку подала. – Садитесь!

– Ничего, ничего, не беспокойтесь. Я так… Тепло как у вас!

– Дак печку ведь топим, – тетка ей. – У нас ведь не как в городе, парового отопления нету. И газ все ведут: с самой Олимпиады, никак не доведут.

Кошачья Бабушка покивала, но и только, не подхватила нить разговора. Повисло молчание.

– Ой, – всколыхнулась Бабушка, – а я вам котика вашего принесла…

– Где-е-е?! – дурными голосами вскричали тетка и Лариса.

– Да тут. На веранде.

Выскочили на веранду: Котофей сидит как ни в чем не бывало, уже стащил что-то, потому и не орет, ест усердно, только усы ходуном ходят.

– У-у, противный, – проговорила Лариса: не станешь же при чужих чувства свои показывать.

– Приезжаю сегодня, открываю дверь, – рассказывает Кошачья Бабушка, – а он там с кошечками моими. У меня же там сплошь одни кошечки, котов-то редко выкидывают, если только больной какой. И как он туда попал, ума не приложу. Наверное, в прошлый раз уезжала когда, не заметила, а он проскочил как-то, вот и заперла его там вместе с моими. Вот и сидел до сегодня. Уж такой тарарам там устроил: все выбраться пытался – очень бойкий котик. Чуть окно не разбил. Я ведь всегда запираю, не дай бог, злой человек проникнет.

После этого случая Кошачья Бабушка стала иногда заходить к ним, по пути к кошкам или когда обратно шла.

Оказалось, она вовсе не старая дева, как все почему-то решили: у нее есть дочь на Севере и внук-школьник. И это дочкины яркие до неприличия платья она донашивает. Тетка с Бабушкой даже подружились: очень тетке нравилось, что Кошачья Бабушка держит ее за старшую, прислушивается к советам, соглашается со всем, называет здравомыслящей женщиной. А как Бабушка за порог, тетка смеется над ней: «Вот ведь… непутевая. Бывают же люди!»

…Наступило мартовское тепло. Чашку Котофея Лариса выставила на волю. Дождь пошел, налил в чашку воды; Лариса края, от жира лоснящиеся, обтерла, воду выплеснула, положила туда еды, чашку у крылечка поставила, сама ушла книжку читать. Поглядела в окна верандные: Котофей только принялся за еду – прибежала чужая кошка, тоже к чашке подошла, кот покосился на нее – и отступил: ешь, мол, раз ты такая голодная. Сидит на ступеньке, лапкой морду трет – умывается, поглядывает, как кошка ест. Ну, джентльмен!

И Лариса вспомнила, зимой дело было: нагребала она уголь для печки, уголь крупный купили, антрацит, приходилось молотком куски расколачивать; дождь только-только перестал, но с кустов фундука капало (уголь под орешник, росший подле дороги, сгрузили), сидит Лариса на корточках – в дурацкой теткиной куртке, на голове шапка дутая, на ногах – три пары носков да калоши, колотит уголь, крошки угольные в лицо летят, с кустов капает: то за шиворот капнет, то на нос попадет, перчатки порвались – пальцы на волю торчат, черные, а угля еще полведра только, а рядом еще одно ведро, пустое, стоит. И дождь, судя по тучам, вот-вот опять зарядит. Такая тоска! Неподалеку Котофей устроился, мокрый весь, вонючий – гуляет. Сидел смирно, Лариса и внимания на него не обращала: сидишь – и сиди. Вдруг что-то сделалось с котом: заорал он дурным голосом и давай кругами ходить вокруг Ларисы. Пригнулся, вроде напасть хочет, и то с одного боку подберется, то с другого, кружит и орет. «Уйди, дурак!» – Лариса ему, и дальше продолжает колотить. А кот мяргнул вдруг дико, изловчился и цапнул ее по руке: аккурат попал в промежуток между рукавом и перчаткой. «Подле-ец!» – бросила ему, нет, не унимается, совсем озверел, вроде хочет прогнать ее отсюда. Да что такое?! А потом глядит Лариса: в сторонке, под соседним кустом фундука, кошечка примостилась: все четыре лапки вместе, и смотрит на нее искоса и… насмешливо. Лариса могла бы поклясться, что насмешливо смотрит и свысока. Эх, мол, ты – а еще Человек! Так рассердилась Лариса, до слез, – такой одинокой себя почувствовала, никому не нужной. И этот туда же!.. Да что ж такое! А она-то так его любит. И он ведь тоже: стоит ей домой его позвать, даже если только вышел на улицу, с любого дерева соскочит, прибежит; и встречает ее всегда и провожает. А тут… Какая-то кошка, выходит, дороже ему. Выхваляется перед ней, власть над людьми показывает, знает ведь, что не тронет его Лариса, сколько он ни бросайся. Предатель!

На другой день, в субботу, Лариса одна дома была, тетка в поликлинику уехала. Прибрала в комнатах – Котофея все нет. Так и не приходил со вчерашнего дня, гулена! Вдруг слышит: скребется кто-то. Открывает дверь: на крылечке кот сидит, в зубах мышь держит. Лариса опешила, Котофей важно вышагивает по веранде, взглянул на Ларису и мявкнул, мышь ей под ноги уронив. Лариса вскрикнула, отскочила. Мышь зашевелилась, пискнула сдавленно, побежала по половице – кот прыгнул, придавил ее к полу, снова поглядел на Ларису.

– Фу, дурак, уходи давай с мышкой своей, я только полы помыла.

Кот ослабил хватку: мышь опять побежала, он дал ей фору – и одним прыжком настиг, обхватил передними лапами, сам прилег, хвостом молотит, следит; потом кверху подкинул – мышь чуть в кастрюлю с супом не угодила, подпрыгнул – на лету поймал, опять подкинул – в Ларису мышь летит. Она завизжала, бегом в комнату – а кот за ней, жертву в зубах держит. Опять подбросил кверху – и все в Ларису метит. В конце концов, погоняв Ларису полдня, кот отгрыз серой пленнице башку, тронул пару раз обезглавленный трупик – и, зевнув, отошел. Ску-учно!

Тетка пришла, замела все, что от мышки осталось, на совок, на улицу выкинула. «Это он гостинчик тебе приносил», – выслушав Ларису, сказала. Хорош гостинчик! Мириться, значит, приходил, задабривал… Ишь, интриган хвостатый!

…Совсем потеплело. И дождь, если и зарядит, – так на день, не на неделю. Конец сезону дождей.

Лариса собиралась на работу, когда услыхала далекие удары: гром, что ли, гремит? Тетка послушала и захлопала себя по бокам, вскрикивая: «Ой, ой! В рельс стучат! Пожар где-то. Ой!» Выбежали на улицу: соседка Катя с бугра машет и орет: «Кошачий дом горит, скорей, скорей!»

Взбежали на бугор, оттуда уж видно: из зарослей дым столбом. Народ на поляне собрался, смотрят все на горушку, переговариваются между собой вполголоса, как на похоронах: